?

Log in

No account? Create an account

Галина


ЭТО 404 СТРАНИЦА ПИСЕМ С ЛЕТУЧЕГО В ДОМЕ У ПОСЛЕДНЕГО ФОНАРЯ ЗИМОЙ В ЙОКАГАМЕ.

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

Некоторые иностранцы не понимают,  почему мы, русские, празднуем Старый Новый год.
Если честно, мы сами не  понимаем.

* * *

Светящиеся домишки, Мишки и оленята)

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

У Катьки был горб, и она была пьяница.
Это ее не портило.


Я в детстве, еще с учителями, ездила в Москву, прогулялась в Третьяковской галерее.
И вот Третьяковка приехала к нам.
Впопыхах в последний день в наш местный музей собралась самая разношерстная публика.
У самого входа в залы - портреты: щемяще жалкий Петр Федорович Гроота, с небывалыми огромными глазами, Сережка сказал, такие только у царей рисовали, грустный и юный, пятнадцатилетний, с затаенной печалью в этих глазах...

...Волшебная Уварова Рокотова, я долго смотрела , отыскивая тот самый, рокотовский взгляд.
Но он, наверно, весь остался в портрете Струйской.
Зимний садик - в Зимнем дворце, суровая и как будто ироничная девочка на Пасху, Мохова, портреты, пейзажи.

А в последнем зале - портрет святой Екатерины.
Говорят, она было царского рода, не отказалась от веры, за что и была распята. Ангел во сне надел ей на палец божественное кольцо Христовой невесты.

Наша Катька роду была простого, худенькая, низенькая, горб ее прятался за черными длинными косами и правда был поначалу незаметен.
В нашем доме аномалия, у трех женщин горбы. Может, земная ось здесь как то искривляется?
В юности я помню ее непьяной, но какой то уже очень несчастной.
Потом, долгие годы, привет, Галина, на работку?, надо, надо...
Сама она мало где работала.
Я боялась, когда она окликала меня из толпы здоровых пьяных мужиков.
Так и повелось, Катька с мужиками, Катька при мужиквх.
По мнению Люды Б., соседки нашей, они и сгубили ее, кто то из них толкнул ее в спину, она упала, разбила голову - не знаю... криминала в ее смерти не углядели.

Люда и Миша, "ее подберезовик", часто гоняли пьяную Катьку, больно много она им делала дел в подъезде.
Они и убирали за ней. А больше грехов за ней не водилось.

Михаил, не Миша-подберезовик, а Архангел, который поднял ее с Земли, со снега, сказал мне потом, что ж у вас во дворе старушки пьяные валяются? А говорите, пьяницы не наследуют Царства Божьего.
Катька никогда не была в Третьяковке, наверно, она нигде не была, кроме родной нашей округи, и я уже не помню ее лица, осталось только смутнейшее воспоминание детства, как воспоминание о тех самых глазах рокотовских женщин..

* * *
* * *

Моя Лента друзей интереснее, чем топ)

* * *
* * *

Мужчины никуда не любят ходить. Им бы кино , поесть и спать)
А женщины терпят.
У меня вот в планах, сходить в парк Зоолесье, на выставку Третьяковки, 18 век, впервые у нас, на инсталляцию Погружение, купить столик, люстру. В кино год не были...
А все выходные Мегого (((
Думаю, может, наоборот? Хотя...

* * *

Печально, сказала она, что когда нибудь и тени наших тел не останется на Земле...
Наша цивилизация, пирамиды,  наши дома, корабли, даже метральты, даже наша способность летать, все безвозвратно исчезнет. Все, к чему мы шли сотни миллионов лет.
Но, может быть, возразил он, там, где мы сейчас, возникнет новая жизнь. Что значат миллионы лет нашей цивилизации по сравнению  с миллиардами, отпущенными Земле и Солнцу?
Но какой нибудь вселенский катаклизм, и что останется после нас? Хрустящие кости, белый мел наших тел под ногами - или под лапами неизвестных нам рептилий или потомков каких нибудь теплокровных вроде этого. Она поднесла поднятого с земли зверька к груди. Тот был мягким и пушистым и кажется с довольно смышленными глазками в расщелинах лупообразных век...
Возможно, так и будет, думал он.
Кто мы во  Вселенной? Наши непрекращающиеся войны, голод, насилие всех сортов, рабство, мертвые океаны, отравленный воздух, исчезающие леса. За сотни миллионов лет эволюции - ненарушимая тишина неба. Возможно, из-за опасности сообщить о себе более развитой враждебной цивилизации и быть уничтоженным ею. Или оттого, что мы пытаемся общаться в среде, которая гасит все сигналы и не можем выйти на тот уровень, где голос разума пронзает бесчисленные миры, обители неведомого Бога...
Они шли  побережьем некогда цветущего, а теперь медленно покрывающегося коркой льда Южного материка.
Печальные звезды сквозь яркие всполохи метеоритных дождей  светили им вслед, переливаясь на похожей на скафандры воображаемых пришельцев, покрытой  змеиной чешуей коже, и морось прибоя оседала на их дивных, длинных, вытянутых вперед, мордах...
***
- Я нашел! - проорал палеонтолог.
- Кости динозавров, много! Целое кладбище! Эй, Вилли, Энджи, спускайтесь сюда, мне нужна помощь!

* * *
* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 38


С политической точки зрения, джихад выдыхается со своими аргументами, методами, отвлекающими маневрами и появлением агитаторов среди других агитаторов. Как в дни агонии анархизма.

В теннисе будущее определяет прошлое: финальное положение ракетки определяет движение мяча. Все зависит от завершения. А в современной политике нет завершения. Это очевидно по неспособности политиков справиться с глобальным потеплением и болтовне философов о потерянном поколении.

Тысячи нелегальных мигрантов, которые путешествуют морем, превратятся в миллионы. Когда суденышки и плоты повернут назад или утонут, что обязательно случится, то же случится и с авторитаризмом. Начнутся расовые беспорядки. Стены, которые уже строят, станут выше и сомкнутся в лабиринт. И он – один из тех, кто кладет кирпичи. Он заметил это в британских посольствах в Африке: по новому закону африканец, желающий получить визу для въезда в Соединенное Королевство, может встретиться только с мелким чиновником из местных, но никогда – с британским консульским работником.

Конечно, ничто из этого не подтверждало идеи Дэнни о перезагрузке человечества, в ходе которой исчезнет всякое генетическое разнообразие.

* * *
Один из признаков морских созданий – их постоянное движение. Ни горе, ни что-либо еще не способно их остановить. Тунец, помеченный на Мартинике, был выловлен пятьдесят дней спустя в Бросундете, Норвегия, рядом с рыбачьим городком Олесунн.

Клюворылы ныряют, прикасаются к сердцу моря и всплывают снова. Вырываются подышать на свет и снова уходят в глубину. Это похоже на Вознесение. Христос поднимался из ада по всем видимым небесам на самый верх, к Богу.

Латинский термин для Вознесения – ascencio, он предполагает, что Христос оторвался от земли собственным усилием, оставив на камне следы ног.

* * *

Она взяла с собой карманный калькулятор, цифровой фотоаппарат, блокнот, мягкий карандаш, термос кофе и упакованный ланч из хлеба, сыра и салями, купленный в супермаркете в Исландии. Том выдал ей сборник музыки, чтобы поставить на борту.

Стояло ясное утро, море оставалось спокойным. Штурман влез первым, потом второй ученый, потом уже она. Двое мужчин, одна женщина. Она надела те же кроссовки, в которых бегала по дорожке. Поднялась по трапику и спустилась в люк.

Глубоководный аппарат представляет собой никелевый шар с толстыми стенками. Необходимость декомпрессии отсутствует: внутри поддерживается постоянное давление в одну атмосферу. Стены покрыты датчиками и переключателями. Имеется три смотровых окна и три мягких скамейки. Пахнет отбеливателем и немного болезнью. Коврик под ногами очень тонкий, коричневый и лоснящийся: такие обычно встречаются у входа в тюрьму или военное учреждение. Она натянула лыжную шапочку. Люк закрыли и загерметизировали.

«Нотиль» лебедкой спустили с борта и опустили в Гренландское море. Треск цепей, финальная проверка – и погружение. Цвета менялись, как меняется цвет неба для ракеты, запущенной в космос, хоть и при другой плотности всего: темно-синий, чернильный, черный. Она разглядела гольца, морскую звезду и стайку мелких креветок. Аппарат начал дышать. Кислород загонялся внутрь, а диоксид углерода, который они выдыхали, очищался литий-гидроксидным фильтром. Самое большое окно предназначалось для штурмана. Ее окно было размером с экран ноутбука. Она прижалась лицом к толстой кварцевой панели. Ей хотелось почувствовать, как дрожит вода снаружи. Она почти ничего не видела – лучше уж было ориентироваться по камерам. Но все-таки ей было очень важно смотреть своими собственными глазами. Она смотрела в темноту, а темнота смотрела на нее.

Атомные подводные лодки не имеют окон и пробираются по воде не рискуя всплывать. Только слушают, сами не издавая звуков. А глубоководный аппарат – наоборот. Он создан, чтобы смотреть. Именно с борта «Нотиля» люди осматривали корпус «Титаника».

– Дэнни, включи музыку, – попросил немец Петер.

– Это же дрянь от Тома, – возразила она.

– Нам придется провести вместе весь день, – заметил штурман, которого звали Этьен. Пришлось поставить подборку Тома. В первой песне бесконечно повторялась строчка «Я путешествовал по свету и семи морям».

Этьен запустил бортовой движитель. Они погружались все ниже и ниже. Вода смыкалась над головой. Шестьсот семь метров… шестьсот тридцать четыре… вышли из мезопелагического слоя… вошли в батипелагический. Когда-то юрисдикция государства распространялась на глубину в пять фатомов, до корабельного киля, до якоря. Поле Энки лежало на глубине три тысячи сто тридцать три метра – тысяча семьсот сорок один фатом.

Шар был слишком мал, чтобы встать. Через час у нее затекли ноги. Она стерла скопившуюся от дыхания влагу с окна и выглянула наружу. Оставался еще час спуска.

– Этьен, не могли бы вы выключить свет? – попросил Петер.

– Весь?

– Да, пожалуйста.

Все человеческое исчезло, осталась только подсветка выключателей и тревожной кнопки. Вода ожила, засветились биолюминесцентные рыбы и угри. Сальпа и медузы закружились в почти дискотечных огнях, когда «Нотиль» их задел. Здесь, внизу, все переговаривалось с помощью света: это самая распространенная форма коммуникации на планете. У самых слабых рыб самые яркие фонарики. На одной рыбе была целая кольчуга из серебряных цепочек, отражающих свет. Еще один способ защиты – прозрачность. То есть испускание красного света, чтобы казаться черным и стать невидимым. Или можно наполнить желудок чернилами и исчезнуть таким образом, как будто проглотив магическое кольцо.

На этой глубине они двигались медленнее. Как в песне Рэя Чарльза, которая как раз играла. Вот и мы, она снова в городе…

– Это ты, Дэнни, – сказал Петер.

– Тебе виднее.

Темнота была такой непроглядной, что она вспомнила о летних сумерках в Лондоне.

Они погружались.

– Можно включить свет? – попросил Петер.

– Конечно, – отозвался Этьен.

Все засветилось. Сверкнул значок с золотым дельфином на шапочке Этьена.

Шар скрипел. В микрофонах слышалось потустороннее завывание, стуки, плач, крики, вопли и выстрелы. Стенки замерзали и на ощупь становились влажными. Она почувствовала запах мужчин – наверняка они почувствовали ее запах. Стерла конденсат с иллюминатора локтем. Девятьсот двадцать один метр… Тысяча сорок три…

– По левому борту! Люминесцентные кальмары! – крикнул Петер.

Они нависли над монитором. Она увеличила изображение с камеры.

– А ты прав.

Белые кальмары были как будто инкрустированы изумрудами и аметистами. Огромный сапфировый глаз разглядывал их, а крошечный глазок прятался глубоко в теле, как гениталии. Они плыли под углом сорок пять градусов, чтобы использовать оба глаза.

Петер был тонкий и гибкий, с вьющимися волосами – активист движения «зеленых». Этьен обладал классической внешностью и римским носом. Священнослужитель, пребывающий в полном восторге от жизни или от самого себя.

– Думаю, ты можешь представить мертвого кита, тонущего прямо перед нашим окном. Он падает резко вниз, вот так, – он показал рукой, – какой пир для обитателей глубин! Только подумай о массе червяков и вшей в желудке!

Тысяча восемьсот тридцать метров… тридцать два… Если бы над ними затонула вся Британия, пик Бен-Невис не увидел бы дневного света.

Мимо проплыли медузы с прозрачными пульсирующими желудками. Океан был голоден. Пасть. Могила.

У клюворыла случился сердечный приступ в Лигурийском море, и он умер. Он утонул, и его голова раскололась о стенки подводного каньона. Щеки тут же облепили бактерии. Червяки, крабы-пауки и все прочие создания, способные прокормиться одним позвонком. Большеротый угорь может за минуту сожрать вес, равный своему собственному, а потом неделями ничего не есть.

Глаз одной рыбы занимал половину головы. Другая рыба была смертельно бледной, и ее морда выглядела как губка, которую истыкали карандашом. Каждая дыра была датчиком, отслеживающим любое движение рядом.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 39

«Нотиль» остановился в холодном слое воды. Перевернулся килем кверху, выровнялся, вздрогнул и снова пошел вниз. Термальные слои – как лестница, идущая вниз. Подумав о термальных слоях, она представила себе литографию с кораблем работорговцев, застрявшим в одном таком слое и не способном погрузиться ниже, вечно несомом куда-то Североатлантическим течением. Огни залило водой, стволы орудий и легкие полны водой, а души моряков живы.

– Страшно, – сказал Петер. Они говорили о глубине. – Я имею в виду, что ад вполне может находиться здесь. Это предопределено эволюцией.

Этьен полагал, что – если говорить в геологических терминах – человек считается короткоживущим видом.

– Мы вредные. Мы очень быстрые. Такие макароны для эволюции.

– Лапша быстрого приготовления, – предложила она.

Если планета продолжит вращаться, если на ней будет вода, глубина останется прежней до конца времен. Мгновенно приготовленная и мгновенно исчезнувшая. Если бы человек хоть как-то осознавал масштабы, он бы умер от стыда. Его спасение в том, что он все отрицает. Ей самой казалось, что homo sapiens находится то ли в начале очень долгого путешествия, то ли в конце очень короткого. Если его ждет настоящая одиссея, то история со времен шумеров будет поистине бесценной. Если это была короткая прогулка, следы человеческой жизнедеятельности – мусор.

– Даже миллиарды людей, проедающих дорогу сквозь коров, яблоки и прочее, не могут сравниться со здешней жизнью. Ее невозможно уничтожить. Она кормится смертью – даже меньше, чем смертью. Она меняется и двигается дальше, в еще более горячую воду.

* * *
Многое зависит от способности ученых манипулировать микрожизнью. Возможно, в будущем микроорганизмы будут помещены в углубления на поверхности отражающего свет шара, чтобы оживить его. Узнав, как возводить купол над камнями и как управлять гравитацией, чтобы она нас не ослабляла и не вызывала тошноты, подавленности и депрессии, мы сможем превратить снабженную жизнью Луну в корабль. Она, разместившись в центре водяного шара размером с Сатурн, поплывет в космосе, как миниатюрная Апсу. Мраморный шарик внутри мраморного шарика.

Задачи нового мира похожи на задачи, встающие на дне морском. Нужно спрятаться от хищника, найти еду и найти партнера.

* * *
Понятно, что всегда хочется вернуться назад, в страну чудес, где цвета такие яркие, как платье дамы червей, извлеченной из новой колоды. Но возвращение – это воскресение. Не самая распространенная штука. Возможно, она вообще за пределами теории вероятностей.

Нельзя со всей уверенностью говорить о душе, но совершенно очевидно, что нашим телам предстоит разложиться. Прах наших тел может стать частью лошади, осы, петушка, лягушки, цветка или листика, но на каждое такое мыслящее создание приходится целый квинтиллион микроорганизмов. Гораздо вероятнее, что большая часть нашего тела станет простейшими, а не, скажем, огромной мышью-полевкой.

Скорее всего, рано или поздно, часть каждого из нас, которую перенесут ветра и реки (или море, которое затопит кладбище), обретет новую жизнь в трещинах морского дна, гидротермальных источниках или лужах расплавленной серы, где обитают циноглоссовые рыбы.

Вы окажетесь в Аиде, где пребывают души умерших. Вы погрузитесь в забвение, в реку Лету, вода из которой стирает память. Вы начнете свою жизнь не в утробе матери. Это будет погружение. Вашей жизнью станут кипящие источники и бессчетные орды безымянных микроорганизмов, которые не имеют формы – потому что они основа любых форм. Воскреснув, вы осознаете только, что вы – фрагмент чего-то, однажды существовавшего и уже не мертвого. Иногда это будет удар током, иногда – кислота, которую вы будете есть, или невыносимый жар под вами. Вы будете драться и совокупляться с другими клетками в темноте целую вечность, и ничего не изменится. Аид – это высшая степень простоты. Он стабилен. А пока вы – падающая башня, невероятно юная с точки зрения эволюции и привязанная к сознанию.


* * *
Он смотрел, как на склоне горы с пещерой джиннов скачут ягнята. В экологическом будущем даже жар, выделяющийся при кремации, будет использоваться в качестве источника энергии. Его собственная жизнь в Сомали – мрак и лишения, голодающие сомалийцы, растерзанные вади, его неудача в качестве представителя просвещения (в этом он убеждал сам себя) – покажется людям будущего полной приключений. Они будут завидовать – они, жители мира, где каждый младенец регистрируется при рождении и получает вживленный в кости имплант, позволяющий следить за ним.

В одном из писем Дэнни писала, что ей неожиданно очень понравилось приглядывать за чужой собакой. Гулять с ней, вычесывать, пытаться понять ее настроение по выражению морды, прежде чем погрузиться в размышления о новых людях, которые появятся в ближайшие десятилетия:

«Интересно, будет ли в нас что-то от Дженни? Глаза, виляющий хвост, желание угодить? Наверное, нет. У нас будут новые мышцы и связки, новая кожа, новые глаза и уши. Какой там девиз у Олимпийских игр? Быстрее, выше, сильнее? Это девиз хищника. Мы станем змеями, ястребами и акулами. Этому мы будем обязаны частично генной инженерии, но в основном технологии. Металлические экзоскелеты и все такое. Выше прыгать, лучше защищаться. Нужно найти способ загрузить человеческую память в центральный процессор…»

Потом она заговаривала о городе и планах на отпуск, но снова возвращалась к прежней теме:

«Люди, которые откажутся от апгрейда, закончат свою жизнь в кемпингах и диких лесах. Они станут медленными и слабыми по сравнению с другими. Со временем они превратятся в диковины, в экспонаты, как голодающий художник Кафки, который умер в клетке, и его заменили пантерой».

Вместо мозга у него было какое-то белое вещество: спермацет или галантин. Сцены, проплывающие у него перед глазами, стали яркими и живыми. В очередной раз представив себе Новую Атлантиду, он увидел очень важный забег на ипподроме, так похожем на ипподром в его родном городе в северной Англии: плоская лужайка, которую использовали со времен его величества Георга III, – он вдруг подумал, что названия деревень Новой Атлантиды звучат по-англосаксонски, и это естественно, поскольку англы и саксы пришли из страны, очень похожей на этот далекий остров. Их язык впитал в себя влажную землю, сточные канавы у подножия гор, склоны и холмы. Луга и долы, болота и пустоши в Новой Атлантиде были такие же, как в Англии. У сомалийцев должны быть похожие слова. Земля, по которой он проехал на грузовике, была раскалена, лишена воды и безымянна – для него. Только вади, одинокие деревья да тень бесплодных земель.

Бывали дни, когда перед дождем дул резкий ветер, и ему приходилось закреплять свою сетку камнями. Бухта становилась нефритовой, а крабы в панике бегали по скользкой глине берега. Вода поднималась, в лесу раздавались крики и выстрелы.

Почти все его трезвые мысли были о людях, которые давно умерли. Он мечтал снова оказаться в Англии, пройтись по опушке леса… Боже, хватит. Он хотел быть с ней. И все. Неважно где. Его учили не думать о том, что могло бы быть, но сейчас он находился среди мучеников и постепенно уходил туда, где не было места смерти, – только жизни и ей. Такая красивая, такая сильная, такая настоящая, такая… его. Больше всего ему хотелось сжать ее в объятиях. Он почти ощущал ее руки, рубашку, плечи, свою голову у нее на груди; он всхлипывал, как бывает во сне, когда плачешь не стыдясь этого. Он вспоминал каждое слово, каждое ощущение – и пытался осознать их. И радость. Радость он испытывал и так, не пытаясь ее восстанавливать. И она чувствовала то же самое. Она говорила это в письмах – всегда бумажных, от руки. «Чтобы ты не мог стереть письмо».

* * *
Но смерть безжалостна. Смерть – прилив, который смывает сознание. Абсолютный ноль, останавливающий любое развитие. Поэты называют океан могилой, а вот ученые считают его маткой. Тихо истлеть или трагически погибнуть на утренней заре… погребение в море – отличный компромисс. Зашьют меня в койку, швырнут в глубину… Ты хочешь, чтобы тебя похоронили или выбросили на глубину в пару саженей, на риф, и ты бы лежал там, пока твои кости не превратятся в кораллы, и чувствовал, как море превращается во что-то странное и оживленное?

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 40

* * *
Около года назад – казалось, что прошла целая жизнь, – его пригласили на ужин на ферму неподалеку от горы Кения. Ужин был очень хорошо организован, но настроение у всех было подавленное: член одной европейской королевской семьи, друг хозяев, лежал тяжелобольной в своем дворце с видом на Северное море. Он пообещал – в каком-то юнгианском порыве или из желания совершить экстравагантную выходку, – что, по возможности, в момент смерти его душа перевоплотится, в демона и появится перед друзьями. Когда подали главное блюдо, на веранде появилась птичка с карминной грудкой. Никто из присутствующих раньше таких птиц не видел. Птичка не полетела на соломенную крышу к птицам-ткачам, а уселась на вазу, стоявшую перед хозяйкой. Посмотрела на нее, по-птичьи наклоняя головку, а потом облетела остальных.

– Боже мой, это Бернард! – сказала хозяйка.

Никто не ответил.

– Бернард! – воскликнула она.

Птичка пропела короткую трель, поклонилась и упорхнула.

– Простите, я должна позвонить в Европу, – извинилась хозяйка.

Разумеется, ей сообщили, что принц умер несколько минут назад.

Кем он станет в минуту смерти? Если он сможет явиться Дэнни, пусть это будет маленькая африканская сова, промелькнувшая перед иллюминатором. Если он сможет только подать какой-то знак, сигнал из потустороннего мира, он вернется к ней в виде надписи, которую она сделала на форзаце одной из его книг. Отрывок из книги Иова:

«Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это?»

Он сообщит что-то и семье, и друзьям, но библейский отрывок станет знаком для нее.

Кааба – пустое пространство, к которому мусульмане обращают свои молитвы. Хоть он и был скептиком – католик, англичанин, мечтающий о Новой Атлантиде и продуваемом ветрами Колледже Всех Душ, – при мысли о Каабе его пробирала дрожь. Если бы он имел возможность сверхъестественным образом дать ей совет, он бы сказал найти Царствие Небесное и изучать микроорганизмы там.
* * *
Он умывался, стоя по колено в воде. Омовение без внутренней гармонии и без предварительного греха. И он увидел это за несколько секунд до удара. Курносая морда была выкрашена в тот же малиновый, который носили на правом рукаве бойцы Первого парашютно-десантного. Его цвет. Она пришла за ним.

Она неслась к земле. Джеймс застыл на месте. Он подумал вдруг о карусели – а цвета полка все неслись и неслись на него, вращаясь. Карусель, карусель, кто успел, тот присел…

Она сверкала. Она горела с хвоста. Невероятное творение. Такое человеческое, такое американское. Ее выпустили с подводной лодки у берегов Сомали. Вязкость воды на глубине, ослабевание движителя в воздухе, вес взрывчатых веществ, кориолисово ускорение на экваторе – люди и машины учли это все. Невозможно было в последнее мгновение не разглядеть в ракете нечто большее.

Пулеметы вспыхнули.

– У меня кровь! – крикнул кто-то по-арабски.

Прозвучал последний крик:

– Аллах акбар!

Он нырнул в воду и устремился ко дну. Сложение, вычитание. Мозг замер, как колесо рулетки. Последняя мысль, особенная и святая, была о шерстяном рынке из Ленглендовского «Видения Петра Пахаря». Торговцы вином кричали: «Вино из Эльзаса! Вино из Гаскони! Рейнские вина!»

Поверхность взорвалась, как сверхновая. Берега бухты подбросило к небу. Шум был настолько громким, что показался тишиной. А вторая платиновая вспышка превратила тела в пыль.

Солнце неслось по небу, звезды неслись еще быстрее – но не так быстро, как тело юного Мора всплывало на поверхность. Он выплыл на воздух, в кровавую бурную воду, с вареными крабами и мучениками. Он увидел смерть, утонул снова – и поплыл от земли, к бони, к Кении. В конце концов, его погружение оказалось неглубоким.

* * *
Три тысячи восемьдесят восемь метров… три тысячи сто двадцать…

– Смотрите, Дэнни, – с чувством сказал Этьен, – это Энки.

Они медленно двигались к столбу размером примерно с офисное здание. Над ним дымились горячие источники – как будто целая толпа турков устроилась внутри и выпускает сигаретный дым из ноздрей.

Столб походил на творение Гауди. Изогнутый, весь в каких-то бугорках, кое-где грязно-рыжий из-за окисления, кое-где черный или даже белый – где его покрывал ковер бактерий. На краю источника отплясывал какой-то рачок. Покачивались кольчатые черви, похожие на толстые члены. Лепились к стенкам мидии и другие двустворчатые моллюски. Плавали слепые рыбы. Турки сидели очень тихо и курили.

Проведя у подножия столба некоторое время, Этьен поднял «Нотиль» и повел его к трещине у морского дна. Там не было ни огня, ни жара. Магма застыла. Свет почти не пробивался сквозь тяжелые хлопья морского снега. Бессмысленно думать, будто бездну можно осветить йодидом таллия. Она взволнованно думала, что места, где мы как вид вынуждены будем жить, ужасны. Нам придется заселить не те края, для которых мы эволюционировали, обживаться в них, защищать свои тела титаном и другими материалами. Она всем телом ощущала металлическую клетку вокруг. Затхлый воздух, пот Петера и Этьена, запах рвоты и отбеливателя…

Этьен осторожно посадил «Нотиль» на край трещины. Они протянули манипулятор, чтобы снять изнутри соскоб бактерий. Она поерзала на скамье, и аппарат, в свою очередь, заворочался на мягкой кремниевой глине, на диатомовом иле из мертвых созданий, которых на земле используют для полировки.

Этьен выключил прожекторы.

– Тестируем системы.

Они не разговаривали, слышался только звук дыхания. Она прижалась лбом к стеклу. Снаружи чернота вливалась в черноту. Боже мой, она никогда не видела таких… захватывающих красок. У нее вдруг закружилась голова – так сильно, как не случалось с того дня, когда она попыталась войти вместе с Джеймсом под сень деревьев у отеля «Атлантик». Она почувствовала, что «Нотиль» слишком близко к краю, что они качаются и скоро упадут в преисподнюю. Она чувствовала, что «Нотиль» сейчас сломается, и они трое упадут, и она сама свалится в дыру, как Алиса, но не попадает в страну чудес. Ее тело, ее душа мгновенно исчезнут без всякого шанса на вознесение, и то же случится с Петером и Этьеном. Все трое превратятся в химический бульон.

Ты поднимаешься в небо или падаешь в ад. Ракетой уходишь в космос или тонешь на корабле с рабами. Бескрайнее море Апсу несет в себе гораздо больше смысла, чем любое астральное царство, изобретенное великими религиями. Почему бы за пределами Вселенной не течь морю, по которому плывут звезды?

Она всегда восхищалась мускулатурой балетных танцоров, но понимала, что и она состоит из жидкости. Плавательные пузыри рыб взрываются и вылезают изо рта при подъеме сети. Сальпа размягчается, умирает и мгновенно расползается на воздухе. Все живые существа так или иначе разлагаются. Остается только вопрос, куда деваются элементы тела, и получается ли из них что-нибудь новое. Масштаб жизни на глубине, ее сложность и самоорганизация позволяют предположить, что она миллионы лет поглощала тела умерших на земле, смытые в море дождями и реками. Говорить, что проклятые души корчатся в агонии, пока черти и демоны тыкают их вилами, а другие, со слабыми дряблыми телами, бросают души на сверкающий обсидиан, – пожалуй, слишком драматично.

По-своему здесь довольно спокойно. Здесь нет ни штормов, ни волн, и вода всегда неподвижна. Поет ли бездна? Отсюда, снизу, поверхность воды похожа на небо. А с неба земля наверняка выглядит бушующим морем, мрачным воздушным адом. Люди живут между мирами, им неведомо, где свет, а где тьма.

Она сосредоточилась. Мягко светились выключатели – как знаки «не курить» в старых самолетах ночью; ассоциация с прежней жизнью, комфорт коллективного знания, общая ностальгия. Она видела Этьена, склонившегося над мониторами. Головокружение ушло. Она снова чувствовала себя в настоящем.
– Отлично, – сказал Этьен. – Давайте наверх?

И эпитафия из римского поэта Горация:

Утопишь глубже – выникнет краше он.

___________


Благодарности

Мне хотелось бы вспомнить:

агента Генерального директората внешней безопасности Франции Дэнни Аллекса, захваченного группировкой Аль-Шабаб в Могадишо 14 июля 2009 года. На момент написания книги он все еще находился в плену;

сотни моряков и яхтсменов, попавших в руки сомалийских пиратов в море и с тех пор не подходящих к побережью Сомали на расстояние выстрела;

Аишу Духулову, которую забили камнями в Кисмайо 27 октября 2008 года. Ей было тринадцать.

Я благодарю:
Океанографический институт в Вудс-Холе, Колумбийский университет и Швейцарскую высшую техническую школу Цюриха, ученые которых терпеливо и совершенно блестяще вводили меня в мир океанографии;

моих друзей из великого сомалийского народа, всегда принимавших меня в тяжелые дни;

газету The Economist, которая позволила мне следить за этой историей;

Тасманский центр писателей, где была написана большая часть этой книги.

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 36

Вечерами его водили умываться на берег бухты. Он смотрел на мальчишек, ловивших крабов. Они почти ничего не весили, но все равно проваливались в липкую глину по пояс. Длинными загнутыми палками они шуровали в крабьих норах. Стоило крабу напасть на палку, ее быстро вытаскивали. Одно движение, не позволяющее крабу сорваться и снова зарыться в глину. Крабов держали за задние ноги. Один из немногих случаев, когда он видел, чтобы эти парни смеялись. Они держали крабов подальше от себя и смотрели, как те ловят воздух.

В результате он стал мужчиной, состоящим из тумана и не способным найти твердый берег. Вокруг жужжали мухи и пчелы. Он хотел покончить со всем этим и окунуть голову в воду. Было довольно тихо. Он представил себе боевиков в воде. Большинство из них не умело плавать. Они бы захлебывались, молотили руками, не продвигаясь вперед, пенисы у них бы сжались, как морские коньки, а вода заливалась бы в открытые рты.

В темноте тлели горящие угли. Он различал двигающиеся губы. Кто-то что-то вскрикнул, другой велел ему заткнуться. Шел богословский диспут. Говорили о мученичестве.

Однажды ему разрешили посидеть у костра вместе со всеми, когда Саиф рассказывал о шейхе Ахмеде Салиме Сведане, погибшем во время американского налета на Пакистан. Да благословит его Аллах.

Он улыбнулся. Шейх был кенийцем, который занимался транспортным бизнесом в Момбасе. В Аль-Каиду его завербовали через футбольную команду, во главе которой стоял Усама аль-Кини. Команда собирала молодых людей из бедных семей, которые не имели работы и денег, чтобы жениться.

* * *
Кормовой ангар был достаточно велик, чтобы там поместился вертолет. «Нотиль» покоился внутри. Играл французский рок.

Очередь была ее – ей выпало нырять утром, – но она откинулась назад и предоставила все команде. «Нотиль» нырял по сто раз в год, и приготовления к погружению давно стали рутиной. Аппарат промывали пресной водой, чтобы избежать коррозии, а потом тщательно все проверяли: клапаны, радиосвязь, компьютеры, поплавки по бортам, научные образцы в корзинах, бутылки с патрубками, камеры, тепловизоры и манипулятор, механическую руку, которая протянется вперед, чтобы взять очередной соскоб. Когда они проверяли освещение, ей показалось, что в ангаре приземлилось НЛО.

– Профессор Флиндерс? У нас все готово.

Она проверила загрузку. У нее был собственный контрольный список. Пробежавшись по нему, она улыбнулась:

– Отлично. Спасибо.

Она подарила им несколько бутылок вина, и они вышли из ангара, выпили и закурили. Небо, пронизанное золотыми прожилками, казалось огромной драгоценностью. Снаружи делали барбекю. Жарили рыбу, пойманную на лески с крючками, вывешенными по бортам. Она съела стейк из лосося, салат и багет и запила все это вином. Все говорили по-английски. Норвежский ученый разливал по стаканам аквавит. Сейчас бы ей в кого-нибудь влюбиться, сейчас, когда вокруг огромная, всеобъемлющая Арктика. Но она чувствовала себя только половиной целого и больше не интересовалась другими людьми.

* * *

Она сосредоточилась. Ей предстояло провести долгие часы под водой, и ей хотелось мыслить как можно четче.

Под палубой глубоководного аппарата был красный рычаг, который следовало потянуть в экстренном случае, чтобы произвести аварийный сброс поплавков и выбросить аппарат на поверхность. Погружение ни в коем случае не увеселительная прогулка. «Нотиль» мог застрять. Сломаться. Тогда ее поднимет вверх хлынувшая вода и ударит о верх аппарата. Холод запустит в ней тот же звериный рефлекс ныряния, который работает у тюленей. Сердце забьется медленнее, кровь зальется в грудную полость, чтобы уберечь легкие, и инстинктивное желание открыть рот и вдохнуть станет сильнее знания о неминуемой смерти. Она откроет рот, и гортань сожмется. Нос и горло заполнятся водой. Легкие закроются, и она умрет от ацидоза и гипоксии. Бледное утопление. Голова откинута назад, а в стеклянных, похожих на кукольные, глазах застыл ужас.

* * *
Саиф приобрел привычку по вечерам лежать рядом с Джеймсом и разговаривать. Наиболее красноречивое его выступление касалось планов постройки в Джидде самых высоких зданий в мире.

– Ты бывал в Нью-Йорке?

– Да, – ответил Джеймс.

– Будет лучше. В два раза выше башен-близнецов! Такой чистоты в мире еще не бывало. Ислам и будущее смешаются в небе. В лифтах будут читать религиозные стихи. Можно будет посмотреть на закат на первом этаже, а потом подняться наверх и посмотреть его снова.

В основном Саиф проповедовал мученичество.

– Я надеюсь скоро умереть, – он высосал шкурку манго. – Я хочу этого. Думаю, тебя тоже убьют. Именно поэтому я хочу обратить тебя в ислам.

– Нет, – твердо сказал Джеймс.

Не было ни одного шанса, что он примет ислам. Это был вопрос даже не веры, а всего устройства жизни. Человек живет три раза по двадцать лет и еще десять – меньше, чем кит, меньше, чем австралийский ерш, и единственный способ примириться с собственной смертностью – сделать что-то, что переживет тебя. Поле, очищенное от камней, ювелирный шедевр, памятник, машину. Каждый человек верен тому, что знает. Даже бродяги борются за свою жизнь. Жизнь казалась слишком короткой, чтобы отрекаться от англиканского приходского храма, когда-то католического, с могилами рыцарей, подушечками для коленопреклонения, цветочными гирляндами и медным аналоем в форме орла. Тишина таких мест – древние ворота, кладбище, луг, болото – давала ему чувство принадлежности. Он был верен им. Слишком поздно отрицать английский канон, от Чосера до Диккенса, поэтов Первой мировой войны, Грэма Грина, стучащего на машинке в тумане и мороси… Он уже говорил это раньше, офицер разведки, путешествующий по всему миру, говорящий по-арабски, много читающий: если его призывали крестовые походы – а Саиф звал к обратному – он становился крестоносцем. Если ему придется погибнуть от рук фанатиков, он хотел бы остаться с теми, кого любил и кто любил его.

Вокруг них летали птицы, блестели серебристые плавники тарпонов, бродили слоны. Шумел прилив. Если везло, шел дождь. Сам собой вставал вопрос рая. Саиф не говорил о встречах с гуриями для тех, кто принял мученическую смерть в Рамадан (к которой готовился и он сам), зато рассказывал о соловьях, благоухающих цветах, зеленых лугах. Рай был персидский и совершенно неубедительный, тем более в передаче саудийца, который из всех садов мира видел только полоски травы на задворках отелей и офисных зданий Джидды и Эр-Рияда, которые перед рассветом поливали сточными водами. Саиф, лев, был гораздо счастливее в вади, где ел верблюжье мясо, поскольку жизнь там была намного спокойнее. Молитвенный коврик и песок и дни, постепенно нагревающиеся и остывающие.

* * *
Английские католики часто называют «Книгу мучеников» Фокса протестантской пропагандой. Некоторые даже соглашаются с иезуитской точкой зрения, то есть почитают ее «огромной навозной кучей вонючих мучеников».

Джон Фокс был фанатиком, но при этом добрым и достойным человеком, хорошим другом. Он учил детей Генри Говарда, графа Суррей, который был казнен за измену в тысяча пятьсот сорок седьмом году. Среди этих детей был Чарльз, командовавший английским флотом в битве против Непобедимой армады, Томас, четвертый герцог Норфолк, Джейн, графиня Уэстморленд, и Генри, граф Нортгемптон. Несмотря на близость к католику Говарду, Фокс стал приверженцем культа Девы Марии. Он бежал из Англии во время правления королевы-католички Марии Тюдор и жил в бедности среди протестантов Антверпена, Роттердама и Франкфурта. Он написал первое свидетельство о христианских мучениках в Женеве, особое внимание уделяя мученикам-протестантам, и вернулся в Англию, когда на трон взошла Елизавета. Соборы и богатые церкви покупали эту книгу, и епископы, и просто священники. Фокс стал литературной знаменитостью. Позднейшие издания «Книги мучеников» достигали тысяч страниц и содержали описание смертей всех мучеников, настолько педантичное и подробное, что ни одному джихадисту такое даже не снилось. Конечно, если бы стандарты мартирологии задавались Аль-Каидой, Фокс по сравнению с ней показался бы заслуживающим доверия историком.
* *
Он был английским католиком, и редкозубое упорство Саифа его не пронимало. Он происходил от святого Томаса Мора, а по материнской линии – от блаженного Уильяма Говарда, казненного в ходе папистского заговора Титуса Оутса и беатифицированного папой Пием XI. Он уважал Донна, читал республиканца Мильтона и восхищался своими предками, не предавшими церковь, а также следовавшими после них капитанами-китобоями, юристами, фермерами, священниками и викариями, иезуитами, работавшими в английской миссии и похороненными в Риме, монахинями-бенедиктинками из монастырей Лёвена и Камбре, колониальными чиновниками, репортерами, шпионами, работавшими на Рим и Лондон. Его отец был Томасом Мором XVI.

Господь поможет ему. Он – влага, изливающаяся в песок.

Он хотел бежать, как французский офицер разведки в Могадишо, который ушел от своих похитителей, пока те спали, и бежал босой по ночным улицам полуразрушенного города, пока через несколько часов не добрался до безопасной Виллы-Сомалии, служившей президентским дворцом Переходного федерального правительства Сомали.

Англия потеряла его, как и Британия. Все вокруг было зеленым – но это не был рай. Мешанина листьев, лоз, топей и зыбучего песка напоминала о комиксах, которые он читал в детстве. В них часто рассказывалось о сражениях с японцами в Бирме в ходе Второй мировой. На косоглазых японцах были толстые очки, и они пробирались через джунгли, примкнув штыки и напоминая насекомых, пока по рации не раздавался голос Томми: «Бей, ребята!» – и япошки, как их называли в комиксах, разлетались, вереща «Йиии!».

Йиии: когда он был мальчиком, то полагал, что это японское слово.

Американская военная база в Манда-Бэй даже ближе, чем Ламу. Несколько часов на катере. Он знал, что там внутри спрятана взлетно-посадочная площадка для вертолетов и домики, принадлежащие тайному подразделению, направляющему разведчиков-диверсантов ССО и других профессионалов в Сомали после воздушных ударов по врагу. Подразделение должно было приносить доказательства убийства: брать образцы ДНК у трупов после налета.

Небо всегда открыто. В две тысячи десятом один из лидеров Аль-Каиды Салех Али Набхан был убит американской ракетой. Он двигался в сопровождении свиты по прибрежной дороге между Могадишо и Кисмайо. Через несколько минут после убийства люди из Манда-Бэй вылезли из вертолета. Попирая Сомали ботинками, даже не отстегивая обвес, они убрали тело Набхана и еще один труп в пакеты и забросили в вертолет.

Страшно подумать, каким количеством пальцев и других частей тел мусульманских мучеников владеет Америка. Их замораживают и нумеруют. Кто знает, где хранятся эти макабрические реликвии, долго ли они будут храниться, приводят ли туда мусульманского священника, чтобы он помолился за их души?

Он не знал, как можно подать сигнал американцам. Лагерь не засекали спутники – если не знать, куда смотреть. Но, даже если они его найдут, почти невозможно будет убить всех воинов Аллаха и сохранить жизнь ему одному.

Четки, пот, дождевые капли. Мужчины сидели на простыне, скрестив ноги. Разговор становился все громче и воинственнее. Он был воспитан в милосердии, но война всегда требовала другого. Его похитители заслуживают смерти. Пусть они станут мучениками. Важно уничтожить их до того, как они начнут очередную атаку на мирных жителей, как произошло в Кампале в две тысячи десятом. Джихад не может победить.

Предположим, что это произошло. В халифате возникнут собственные властные структуры и карьеристы. Все вокруг будут отскребать с дешевым мылом. Женщин закутают по глаза и укажут им место. Макроэкономика подчинится режиму. Организованная преступность будет процветать, потому что клирики не представляют, как бороться с порнографией, азартными играми и наркоманией. Разве что публичными порками и казнями.

Он читал джихадистскую литературу. Уважительно выговаривал эти слова вслух. Арабская культура велика, но он воспитан на других книгах. Он предпочитает «Новую Атлантиду» Бэкона «Утопии» Мора. Он читал ее снова и снова. Первый раз она попалась ему случайно, в армии. Она успокоила его примерно так же, как молитва. Она предлагала проект общества, построенного на знаниях и чувстве жалости.

Он снова вообразил себя на корабле, плывущем в тысяча шестьсот двадцать третьем году из Перу в Японию. Корабль сошел с курса в неисследованной пустыне Тихого океана. Моряки, оставшиеся без пищи, готовились к смерти, когда увидели землю на горизонте: Новую Атлантиду. Подойдя поближе, они разглядели, что это был не какой-нибудь камень, а настоящий остров, плоский и лесистый, как северные острова вроде Готланда или Англси. Они вошли в гавань столицы, Бенсалема, маленького городка, постройки которого напоминали Далмацию и особняки Сомерсета, и их самым сердечным образом встретил человек в головном уборе в виде чалмы, искусно сделанном, но размером поменьше, чем носят турки. Этот восточный персонаж, чьи волосы спускались локонами, как у суфия, был христианином. Новая Атлантида очень рано обратилась в христианство, ибо ковчежец кедрового дерева, затонувший в Средиземном море, чудесным образом был перенесен течением и всплыл неподалеку от острова. Над ним горел шар света, и, когда лодки приблизились и встали полукружием, он раскрылся, являя столп света. Он имел форму колонны (или цилиндра) и подымался к небу на большую высоту; вершину его увенчивал крест, сиявший ярче, нежели самый столп.

Пока корабль чинили и нагружали провиантом, моряков поселили в богатых покоях на суше. Через несколько недель отдыха они отправились в путешествие по Новой Атлантиде, только должны были держаться подальше от жителей городов.


Новая Атлантида – страна, где гильдии и церкви, земледельцы и торговцы живут в мире. В ее холмах темнеют пещеры и шахты. Ученых на веревке спускают вниз, и там они занимаются всякого рода сгущением, замораживанием и сохранением тел. Отшельники сидят в тех же пещерах без свечей. На вершинах холмов стоят каменные башни, предназначенные для наблюдения за метеорами, молниями, ветром, снегом и градом.

Жители Новой Атлантиды изучают природу и подражают ей. Они создали летающие машины, скользящие с вершин холмов, и «суда и лодки для плавания под водой и такие, которые выдерживают бурю».

В городах имеются учреждения, напоминающие современные исследовательские институты. Там изобретен гироскоп, вроде того, который значительно позже использовался на атомных подводных лодках, и «сложные механизмы, часовые и иные, а также приборы, основанные на вечном движении», и все они «удивительны по равномерности и точности». Изобретатели, ученые и таинственные «торговцы светом» живут в городах. Лучшие из них увековечиваются в галерее статуй, «иногда из меди, из мрамора и яшмы, из кедрового или другого ценного дерева, позолоченного и изукрашенного, из железа, из серебра, а иногда и из золота».

Если ему бывало тяжело, он частенько представлял себя в прохладной галерее изобретателей в Новой Атлантиде. Она была слишком далека от лагеря джихадистов начала двадцать первого века, но все же была совсем рядом – в его разуме. Как города джиннов были рядом в разуме мусульман. А вот подводный мир Дэнни все равно оставался далеко. Галерея была выстроена из лучшего кирпича – красного, венецианского, свет падал из высоких окон совсем иначе, чем в мечети, которую часто посещал Юсуф аль-Афгани.

Если бы он мог остаться в этом зале, его нашли бы жители Новой Атлантиды и вылечили. Его здоровье бы восстановилось, и ему показали бы разные диковины. Например, заводного голубя, который улетал бы на другой конец луга и возвращался, взмахивая деревянными крыльями, все медленнее и ниже, уставая, пока не замирал бы наконец в его руке.

* * *
Ему все было ясно. Религия не проживет и дня, если войдет в конфликт с выживанием вида. Мораль сдвинется от «хорошего» к «необходимому». Ислам и Евангельская церковь падут так же быстро, как Римско-католическая церковь в Квебеке в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Чем испугает нас Страшный суд после фашистского правления будущего? Он верил, что новые культы, предусматривающие ампутацию конечностей и мозгов, поглотят мистическую составляющую с ангелами, демонами, чудесами и мифами творения. Религия сведется к самым разумным элементам.

* * *
* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 34

Шли дни. Недели. Вокруг лагеря обосновались бабуины. У самок были красные задницы (а у самцов толстотелых обезьян – синие яйца). Он наблюдал за бабуинами, которые бродили вокруг и ссорились из-за фруктов. Научился отличать одного от другого. Дал им имена в честь своих похитителей. Бабуины – собаколюди. Писают как собаки, но имеют человеческие лица.

* * *
Французский полярный исследователь Жан-Батист Шарко во время одного из своих плаваний по Гренландскому морю[14] открыл, что температура на хадальных глубинах одинакова по всему миру – около четырех градусов Цельсия. Единственная добродетель этой глубины – постоянство. Там все происходит одинаково. Холодная вода просачивается в камень, перегревается и выбрасывается из жерла гидротермального источника. Она растворяет минеральные вещества и металл в камнях, добывая таким образом составляющие для химической жизни в среде, в которой иначе царила бы вечная мертвая ночь, нарушаемая разве что визитами сверху.

До открытия гидротермальных источников у Галапагосских островов в тысяча девятьсот семьдесят седьмом ученые считали, что жизнь на Земле существует только на поверхности и является фотосинтетической. На самом деле все наоборот: фотосинтетическая жизнь появилась позже, когда клетки выползли на поверхность. До этого они миллионы лет готовились эволюционировать таким образом, чтобы поглощать свет. И все это время хемосинтетическая жизнь на дне океана развивалась с невероятной для нас стабильностью.

Гидротермальные источники – только малая ее часть. В трещинах, расщелинах, изломах, в кратерах вулканов, во всех невероятных системах, существующих в глубине, обитают теплолюбивые (гипертермофильные) простейшие, археи, грибки и особенно бактерии – самая ранняя жизнь на нашей планете. Эта жизнь хемосинтетическая и не нуждается в солнце. Они существуют за счет водорода, двуокиси углерода или железа. Некоторые из них питаются метаном, другие выделяют его. Некоторые впитывают ржавчину, создавая магнитное железо. Они кормятся анаэробными бактериями, а раньше кормились другими, которых более не существует. Если поместить их в чашку Петри, они образуют колонию, видную невооруженным глазом. Они способны изменить наше представление о мире. Они как рабочие на фабрике: энергичные и не задающие вопросов. Они – основа. Идентифицировано менее одного процента. Они – часть вас. Вы таскаете их в желудке и на коже.

Микроорганизмы глубин невероятно странны. Там червяки живут в кипящих болотах и носят на себе шубку из микробов, которые даже невероятнее тех, что обитают у вас на ресницах.

* * *
Белой ночью, на четвертый день после выхода из Исландии, «Пуркуа па?» бросил якорь над подводным миром, которому она дала имя. Энки – самое северное из известных человеку поле гидротермальных источников и одно из самых больших месторождений серы. Вода источников нагревается до температуры триста девяносто девять градусов Цельсия. Там существует полный цикл жизни: питающиеся кислотой бактерии кормят погонофор и разных моллюсков. Это очень большое и древнее поле. И совершенно неизученное. Экспедиция две тысячи одиннадцатого года обнаружила поле рядом с местом соединения подводных хребтов Книповича и Мона после нескольких недель проб воды датчиком ГТЭ (Г – глубина, Т – температура, Э – электропроводимость воды). Датчик искал аномалии. Обнаружив таковые, он брал пробу воды из гидротермального источника, которую затем можно было проанализировать на предмет наличия растворенного водорода и окисленного микроорганизмами метана. Ее задачей на двенадцатый год был забор из расщелин более насыщенного материала.

Первые погружения на Энки совершались для ознакомления и разметки территории. Дальше в дело вступали геологи. Биологи и математики получали аппарат только в конце экспедиции. На борту было несколько групп биологов. Эволюционная, которая планировала изучать ДНК. Вторая группа занималась распространением вирусов между разными полями. Французско-швейцарские астробиологи, вместе с которыми работали Дэнни и Том, собирали образцы для Европейского космического агентства. Они надеялись идентифицировать новые микроорганизмы. Француз Клод, руководитель группы, утверждал, что еще до его смерти в метановых океанах на Титане найдут жизнь. Он считал, что поиск внеземной жизни страдает из-за «поверхностного шовинизма»: жизнь ищут только за пределами планеты, на всяких там астероидах, а не в глубоких подводных трещинах, где гораздо больше шансов. Она соглашалась. Склонность человека зацикливаться на фасаде, на внешности – еще один повод не интересоваться океанографией.

Она была настроена оптимистично. Микрожизнь очень стойкая. Она процветает даже в пещерах и шахтах. Если смотреть сверху, трещины в морском дне похожи на штриховку на гравюре. Она верила, что некоторые из них уходят вглубь мантии Земли километров на восемь, и они покрыты толстым слоем микроорганизмов. И тогда, если брать вместе с глубоководной флорой и фауной в этом районе, их больше, чем представителей фотосинтетической жизни на всей поверхности Земли. Чтобы доказать свою гипотезу, ей пришлось придумать метод подсчета метангенерирующих бактерий, гипертермофильных аутотрофных бактерий и еще великого множества бактерий и архей. Кроме того, она пыталась найти границу, отделяющую обитаемую часть моря от необитаемой, и понять, как связаны бытие и небытие.

Работа в море – это только начало. Вернувшись в Лондон, они с Томом соберут данные и отправят информацию о возникших проблемах – математической множественности, уровнях иерархии, месте микробов в экосистеме – биоматематикам Испании и Америки.

«Нотиль» готовили к погружениям по ночам, а совершались погружения утром. В полдень возвращение глубоководного аппарата отмечали ударом рынды. Люди выходили на палубу и гадали, где же он всплывет. Он казался одновременно маленьким и величественным. Сине-белый, как кусочек фарфора. К нему направлялись ныряльщики с плотами, ныряли и крепили «Нотиль», чтобы его можно было вернуть на палубу. После выполнения всех проверок команда из трех человек – измученная и гордая – выбиралась через люк. Они уже добились успеха, пусть и не в области науки, – они вернулись. На лицах частенько было написано удивление. Некоторые ученые трясли головами. Они, как Орфей из ада, поднялись из «бульона», содержащего множество «специй». Из святилища жизни, которое будет существовать, пока Земля вертится. Жизни, примитивной и стойкой, защищенной от вспышек на Солнце, радиации, комет и неведомых еще человеческих преступлений.

* * *
Огаденец опустился на колени с другой стороны сетки, потыкал его палочкой, как животное в клетке, и стал наблюдать. Он посмотрел на огаденца в ответ. В его глазах была пустыня. Глаза погонщика верблюдов, выдающие, что у хозяина больные почки. Не ясные и острые, а мутные, слезящиеся и налитые кровью от долгих лет, когда ему приходилось пить грязную воду, верблюжье молоко и мочу.

Он отвернулся. Он не мог спать больше часа подряд. Иногда небо взрывалось. Его тошнило. Он все время вылезал из тени баобаба – ему казалось, что дерево падает. Они провели здесь несколько месяцев. Дни сливались в один. Сетка гнила, и ему становилось плохо. И от жары, и от туч москитов. Он не мог даже испытывать гнев. Он терял решимость, забывал, кто он и зачем он здесь. Он больше не мог принимать решения. Его не любили.

Каждый день его вытаскивали наружу и кормили. Как собаку. В зависимости от настроения боевиков, его либо водили гулять по лагерю, либо били и кричали на него. Он научился разбираться в языке их тела и, если кто-то подходил к нему слишком быстро, сворачивался для защиты. И повторял про себя строчку из песни, пока его пинали:

Как какая-то кошка из Японии…

вернуться
14

Корабль Шарко «Пуркуа па? IV», затонул у берегов Исландии в 1936 году. Вместе с ним погиб сам Шарко и почти вся команда (прим. автора).

* * *
Как-то вечером она устроила в лаборатории «день открытых дверей». Том выбирал виниловые пластинки и ставил их на своем проигрывателе: сначала классический рок, потом фанк. Она молола кофе.

Входившие коллеги получали чашку кофе в обмен на булочки для общего стола. Разговор шел – для начала – о музыке. Политику не обсуждали: ученые существуют как бы вне времени. Когда появился алкоголь, было сделано ключевое замечание о метаболизме микробов, гадящих водородом, и о том, что это может значить для нового поколения топливных элементов. Истинный грааль чистой энергии. Говорили о глубине, об углеродных воронках сальпы и о том, может ли повредить морю загрязнение воздуха. Часто возвращались к изменению климата – потому что на эти исследования выделялись деньги, и любой блестящий молодой ученый, сумевший превратить глубину в двигатель или свалку, получил бы постоянную позицию в университете. Когда заиграл фанк, тема беседы в очередной раз изменилась. Теперь говорили о проекте вертикального транспорта в океане, VERTIGO. А точнее о том, как отслеживать океанские течения при помощи элементов вроде тория, который приставал к морскому снегу и разлагался с постоянной скоростью.

А потом Том выключил музыку.

– Представьте, что вы в будущем, – заявил он. – В космосе. Вы застройщик. Нашли планету на подходящем расстоянии от Солнца и купили ее. Теперь придется ее оживить. Вы завезли туда воздух, воду и микроорганизмы. А как придать ей обжитой вид? Придется вернуться к основам. Копать пруды и болота, покрывать холмы торфом, сажать дубы, разбивать леса и виноградники, запускать в них лис и оленей.

– А какие дома мы будем строить?

Том поднял руку и сделал солидный глоток:

– Римские, само собой. Такие виллы, какие встречались в Англии третьего века. Мозаичные полы, купальни, очаги. Ну и, конечно, у вас будет техника космического века. Потоки воды и полные конюшни лошадей.

– Никаких машин?

– Нет. Планета будет позиционироваться как место, куда вы прибыли, чтобы снизить темп жизни. Вы вышли из гиперпространства, успокоились, сделали внутривенное вливание чего там у вас положено, а потом сменили скафандр на тогу и поскакали домой по булыжной дороге, через леса и поля, под двойной луной. Осень, морозец, а все остальное – просто климат-контроль.

Она очень любила такие вечера, когда наука казалась общим делом, а не ярмаркой суеты и тщеславия. Том продолжал менять пластинки, выбирая все более медленные мелодии. Когда дело дошло до эйсид-джаза, беседа прервалась.

Они работали всю ночь вместе с лаборантами. «Пуркуа па?» бросил якорь к северу от острова Ян-Майен, прямо над полем Энки. Ночь выдалась бурная. Полуночное солнце едва виднелось сквозь дождь со снегом. Людей бросало от борта к борту, но компьютеры и инструменты были привинчены к деревянным столам и снабжены амортизаторами, так что от качки не дрогнула ни одна стрелка.

Настала их очередь подготавливать образцы, собранные «Нотилем». Работа была чисто механической. От мягких белесых соскобов пахло тухлыми яйцами. Жидкость из источников собирали в титановые бутылки, которые не ржавеют. Каждая из бутылок была снабжена патрубком и задвижкой, которые можно было открыть изнутри глубоководного аппарата.

С помощью спектрофотометра они оценили поглощение света сульфидами, а микроскоп продемонстрировал обильные желтые колонии на стеклянных стенках. Они пользовались собственными методами подсчета, в чем им помогали микроскопия, микродатчики и стереоскопия из арсенала астробиологов. Математика в высшем ее проявлении.

Закончили к трем часам. Она поспала пару часов, а потом отправилась в спортзал. Позавтракала тостом, пастой и яблоком и пошла на встречу с руководителями групп, проходившую на мостике. Там распределяли погружения.

Она отвлеклась: из двери, рядом с которой она стояла, дул теплый воздух, как из фена. Она смотрела на море.

Встреча закончилась, но она осталась на мостике и изучила подводные карты Гренландского моря, полностью выдуманные. Промеров глубины не было. Несмотря на все изломанные линии, карты не могли показать глубину океана. День тонул в нем.

* * *

«Одиль» – ранний роман французского писателя Ремона Кено. В марсельских доках Одиль ожидает возвращения своего мужа Рами из Греции. Рами смотрит с палубы на заваленный грузами порт и в конце концов далеко за таможней видит Одиль среди грузчиков и воров.

Одиль и Рами жили во Франции двадцатых годов, и это было не проще, чем поймать свой собственный хвост или балансировать на острие иглы. Людям часто приходилось ложиться спать голодными. Но Рами все равно влюбился в Одиль. История закончилась, и юноша начал жить. Нет, скорее так: он начал жить снова.

Если бы Кено писал сцену в доках сегодня, она выглядела бы совсем по-другому. Он не мог бы написать то же самое. Это был бы перелет из Афин в Париж. Дешевая авиалиния, не регулярная. Напряжения и ощущения приближения было бы меньше. Рами вышел бы из зала прилетов аэропорта «Шарль де Голль». Отмахнулся бы от водителей такси и полицейских. И, следуя указаниям, которые она скинула ему в эсэмэске, нашел бы ее, и они слились бы в объятиях у газетного ларька.

* * *
Джеймса и обезьян разделяла только противомоскитная сетка. Колобус вцепился в сетку маленькими ручками и принялся ее рвать. Быстро оборвал и удивился ее тонкости и легкости.

Джеймс думал о жестокости в своей жизни. Не о жестокости юности, не о боевых операциях, а о работе в разведке. Он был таким же, как все. У него было много лиц.

Он бил быстро и жестко. Великолепный шквал ударов. Справился с двумя валлийскими наемниками, которые хотели отправить оружие сомалийским джихадистам. Один был родом из шахтерской деревни, а второй родился в Сомали. Он не стал возиться с формальностями, а нашел угандийцев, которые съели тела, и пустил им пыль в глаза. Заставил их думать, что это была работа джихадистов.

Безопасного способа попасть в Камбони больше не было. Ему сказали, что Юсуф отправился в Кению, а оттуда в Танзанию. В лагере не хватало воды, все фильтры сломались. Не хватало йода. Воду из колодцев кипятили, но от нее все равно тянуло блевать. Они сосали сладкие фрукты и пили кокосовое молоко, но это не утоляло жажды. Родниковая вода в стальных кружках, из каких пили в пастушеской хижине, казалась роскошью из прошлой жизни. Все мечтали о дожде. И ливень спас их. Чем больше боевикам хотелось пить, тем заботливее они становились. Как хранить дождевую воду? Как ее очистить? Он объяснял. Когда дождь наполнил импровизированные цистерны, он орал, пока ему не заткнули рот. Это было даже трогательно. Его гнев был страшен. Но боевики казались такими детьми… Они мечтали о мировом господстве, но не могли обеспечить самих себя. Как гиены в африканской сказке, которые пытались залезть на небо, вставая на плечи друг другу, когда кто-то рассказал им, что луна – сладкое мясо, которое можно съесть.

Отливающая металлом Темза, пещера с джиннами, его бассейн в Мутгейге – и Винклер, французский шпион, с которым он работал, стоял там, подмигивая ему. Винклер? Он ничего о нем не помнил. Они встречались в шумных барах Найроби и других африканских столиц. Быстро обсуждали дела. Винклер всегда настаивал на бутылочном пиве. Именно из-за Винклера он снова стал курить. Что еще? Винклер всегда тяжело дышал. У него был тик, из-за которого дергались веки, и желтая вставная челюсть. И все. Как те костистые русские. Никакой причины. Плавающий Винклер, Винклер под водой; мясистые серые губы, неровные зубы, глубоководная рыба с фонариком, испускающим биолюминесцентный свет, на лысеющем лбу.

Однажды он посмотрел наверх и увидел пассажирский самолет, пролетающий неожиданно низко. Кажется, «Йеменские авиалинии». Скорее всего, он направлялся в Сану. Ему казалось очень важным просто ощущать мир вокруг. Он пытался вспомнить, каково это – быть маленьким ребенком. Все мелочи, которые мать делала для него, а он позабыл. Пора спать, хоть и совсем рано: она кормит его, купает, читает, а потом ложится рядом и засыпает сама.

* * *
* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница 31

* * *
Статуя Христа-из-Бездны стоит на глубине семнадцати метров в гавани Ла-Специи. Даже на этой глубине известный нам мир отступает. Солнце становится точкой – как зрачок, на который направили лампу. Вода синеет. Красный почти исчезает из спектра, и кровь кажется черной.

Те, кто ныряет глубже, попадают в темноту. Они дрейфуют в своих гидрокостюмах, подавая сигналы оставшимся на поверхности, еле двигая ластами. Море уже становится океаном. Они смотрят вниз и видят бездну. Рундук Дэви Джонса.

Не надо плыть ниже. Океан бьет в уши и виски, в глаза и подколенные сухожилия.

* * *
Ему принесли риса и кусок марлина. Он пил очень много дождевой воды. Он сильно обгорел под солнцем. Он говорил себе, что останется стоять, но его сгибало вдвое. Англичанин без тени. Его держали в плену враги, жизни которых он не мог отнять. Герои, которые появляются в мультиках без предыстории. Вооруженные и утверждающие, что в непонятной ему истории есть смысл.

Он нашел тряпку, чтобы прикрыть лицо. Закрыл глаза и увидел лапки лебедя в ледяном пруду, снизу, отбрасывающими льдинки. Белые лебеди на севере, черные на юге. Он почувствовал, что ныряет в бассейн в Найроби, а потом выбирается на воздух. В горячке он плыл в гавань северного островка, выглядевшего сверху так, как будто его обрезали острой ракушкой. На открытом всем ветрам острове росло всего несколько деревьев, пучки травы да вереск, а на горизонте виднелся темный холм соседнего острова. Каменистая гавань была завалена корзинами для рыбы и оранжевыми пластиковыми садками, которые встречаются во всех рыбацких гаванях северной Англии и Шотландии. А в конце гавани стояло узкое здание универмага, выстроенное из песчаника, – небоскреб «Утюг», чьи большие яркие окна так отличались от всего остального в этом диком и суровом краю, похожем на Новую Атлантиду.

Наступило всеобщее оцепенение. Лодка медленно разрезала воду. Они подходили к Рас-Камбони: Кения была недалеко. Как быстро бы он добрался на хорошем катере отсюда до Ламу. Он бы принял душ, а потом провел вечер как свободный человек в отеле «Пепони», поужинал бы на веранде с видом на море. Краб, салат из манго, вино со льдом. К несчастью, это все фантазии.

Они обогнули полуостров и пристали к выгнутому полумесяцем пляжу, который ничем не напоминал гавань Новой Атлантиды.

Итальянцы зовут эту деревню Камбони, ну а британцы – Залупой. Некоторые здания здесь маленькие, со сверкающими на солнце крышами, крытыми оловом, другие высокие, как в Ламу, и на их плоских крышах установлены пологи, ярко раскрашенные по сомалийской моде. Его развязали. Ткнули стволом в спину, и он спрыгнул вниз и побрел в своем кикои к берегу по грязной воде.

Иногда он шел сам, иногда его приходилось толкать. Он останавливался и падал. Смеялся. Слушал сам себя, как птица слушает свою последнюю песню, не понимая, откуда этот шум. Его смех напоминал какое-то кудахтанье. Неужели это и правда он? Он чувствовал себя оскорбленным.

В переулках Камбони валялись камни разрушенных домов. В открытой сточной трубе текла мутная вода, воняющая дерьмом. Кое-где двери были тщательно отделаны в африканском стиле, а другие дверные проемы просто завесили тряпкой. Целые семьи ютились в одной комнате. Все затихали, когда боевики проходили мимо, – как мальчики, игравшие в настольный футбол на улицах Кисмайо. И все это повторялось, как в бесконечном лабиринте, пока они не вышли на песчаную площадку перед зданием в колониальном итальянском стиле, стоявшем на краю деревни, перед самыми дюнами, как домик из детской сказки.

* * *
В первую ночь после выхода из Исландии «Пуркуа па?» ворочался на заметной волне. Дэнни лежала в койке и слушала Пятую симфонию Брукнера в наушниках высокой четкости. У изголовья горела лампочка, простыни были белыми и хрустящими: она всегда привозила собственное постельное белье.

В каюте пахло соляркой, и ее тянуло в сон. Она представила себе, что Гренландское море – это оркестровая яма, в которую может провалиться вся Лос-Анджелесская филармония. Звук изменился и походил теперь на песню кита вод водой.

* * *
Дом был выстроен по плану Энрико Прамполини, художника-футуриста, который писал фрески на почтамте Ла-Специи. Какой-то колониальный чиновник в Турине захотел отметить самую южную точку Итальянской империи. Когда дом только построили, можно было сидеть в шезлонге, пить коктейль и любоваться на Индийский океан. В холле сохранился девиз на стене и какие-то детали часов. Все остальное разворовали, кроме самого дома. Ровный бетонный пол, ступеньки, огромный камин, который зажигали один раз в году, орнамент на штукатурке и арлекиновская клетка плиток, так характерная для полихроматизма Прамполини. В доме было много воздуха, а на узорчатом полу лежал песок. Во дворе толпились овцы и козы. При первом взгляде на желтую глину становилось понятно, куда сливается содержимое выгребных ям. Все мужчины спали в одной комнате, женщины и дети – на крыше.

Его провели в комнату, где молился, стоя на коленях, Юсуф Афганец. Закончив молитву, Юсуф хлопнул в ладоши, подошел к каждому из боевиков и поцеловал в лоб. Джеймс стоял между Саифом и Касабом: Юсуф его не узнал. Он прошел в соседнюю комнату, которая раньше была столовой. Сейчас там толпились новые рекруты. Самая обычная сцена: везде оружие, сидят на патронных ящиках, как в мечети в Кисмайо, в центре стоит еда: макрель и спагетти. В комнате были телевизор и видеомагнитофон, подключенные к автомобильному аккумулятору. Юсуф не понимал публичных зрелищ. Телевидение и популярная музыка были под запретом. В лагерях Аль-Каиды в Афганистане демонстрировали голливудские боевики – Джон Рэмбо, сражающийся вместе с воинами Аллаха против русских, но эти дни прошли. Зато у них были диски собственного производства с записью казней и взрывов в Сомали и Ираке. Исключение делалось для классических диснеевских фильмов. Юсуф любил «Белоснежку», «Дамбо» и прочее. Любимым его мультфильмом был «Бэмби».

Народу в комнате было полно, и все это напомнило ему школу. Новые рекруты были совсем юными, а старые вели себя как старшеклассники – шикали на новичков, раздавали затрещины. Интересно, кто из них захочет подорвать сам себя? Как они оправдывают самоубийство? (Он хотел задать эти вопросы Саифу, но удобного случая не представилось.)

Настроение у всех было приподнятое. Даже Касаб улыбнулся и сел ближе, когда Юсуф включил «Бэмби». Они остановили фильм на одной из песен. Руки Джеймсу развязали и смазали запястья какой-то мазью там, где в них врезалась веревка. Ему дали ручку и бумагу и велели записать слова. Потом проиграли песню несколько раз. Он записал и отдал бумагу.

Я несу тебе песню,И я пою по дороге,Потому что я хочу, чтобы ты знала,Что я ищу любовь.Я несу тебе песню,Надеясь, что ты поймешь,Когда посмотришь на меня,Что я ищу любовь.
Фильм снова поставили на паузу ближе к концу, на сцене лесного пожара, когда Бэмби чуть не упал в пламя, и его подхватил отец, Великий князь леса. Джеймс записал:

«Это человек. Он снова пришел. На этот раз их много. Мы должны бежать в лес. Вперед, за мной!»

Юсуф стоял перед замершим экраном, на котором горел лес, и объяснял, как надо понимать этот фильм. Крестоносцы – это люди. Лес – мангровые болота, где верные будут в безопасности. Юсуфа не волновало, что они смотрят американский фильм. Для него он был чист и нес религиозное знание.

Джеймс оглядел комнату. Боевики казались зачарованными. Что-то за этим крылось. Скоро он понял. Лица сидящих заливали яркие цвета диснеевского мультика – те же розовые, голубые и зеленые тона, которые преобладали на портретах джихадистов: птицы, порхающие над тюрбанами, букет цветов в руке, винтовка на плече, а на заднем плане обязательный лес, васильково-голубое небо и ярко-желтое солнце, вытащенное то ли из того же «Бэмби», то ли из китайских обоев для рабочего стола. Это было искусство, а не просто захватывающая история. Крестоносцы жгли государство ислама, а Бэмби был невинным воином, как и они на видеозаписях мученичества.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 32

* * *
Открыли окна. Снаружи звенели москиты, из деревни доносилась музыка. Касаб вдруг разозлился и послал двух мальчиков, чтобы те велели ее выключить. У одного на ремне висела граната. Послышались крики и плач, а через пару минут мальчики вернулись с разбитым радиоприемником.

Кричал раненый ослик, вокруг него суетились, смазывали ружья, а потом остался только шум прибоя.

Местные ловили желтого тунца неводом под полной луной. Они шли вброд, а кое-где и плыли, вооруженные сетями и острогами. Женщины на пляже собирали раковины каури, которые продавали кенийским торговцам. Те, в свою очередь, нанимали мальчишек, впаривавших раковины туристам по всему кенийскому побережью.

Пляжи Сомали – лучшие в Африке. А этот был совсем диким, очень красивым, с белейшим песком, и обрамляли его глядящие на восток дюны. Звезды отражались в океане, черепахи откладывали яйца, на мелких местах ходили огромные зубастые рыбы, а мангровые деревья удерживали вместе сухую землю. На берег накатывали волны прибоя, но само море оставалось тихим. Теплое, как кровь, и полное жизни. Он представил, как крабы торопливо бегут в свои норки. Сколько их здесь? Сколько было таких путешествий? Он видел кучу панцирей и костей – помойка, скопившаяся за десять тысяч лет человеческого существования.

Дул южный ветер. Он поднимал коврики с пола, шелестел бумагой и переворачивал страницы открытого молитвенника. С улочек деревни летела пыль. Нечистоты из домов стекали на пляж – уже не молочно-мутные, а зеленые от водорослей. Заливали лодочку из красного дерева, лежащую на борту.

Он вспомнил слышанное когда-то в детстве. Якобы древние бритты почитали южный ветер и делили стихии на цвет, огонь, небо, почву, туман и пресную воду, но боялись соленой воды.

Конечно, он думал и о многих других вещах, более личных.

Его грызло желание бежать. На следующий день его увезут в лагерь на болотах. Место мучеников. Для них он был просто мистером Уотером, диковинкой, но он знал слишком много. Они будут следить за ним. Взятка? Перестрелка? Ему придется попробовать. Но с обеих сторон двери спят боевики, внизу стоит часовой, ночь залита лунным светом, а ему трудно даже стоять. Он нуждается в медицинской помощи. Ну и, кроме того, у него ноги привязаны к рукам, и только по счастливой случайности он видит футуристическое окно.

Утром в заливе появились два ялика. Его бросили в один из них. Туда же погрузили маис, спагетти, сушеные манго и папайю, рыбные консервы, черепашье мясо, лекарства, противомоскитные сетки, свечи, керосин, бензин, ножи, ружья, патроны и взрывчатку: даже самый маленький джихад без припасов не обойдется. Пейзаж был совершенно сомалийский: толкающиеся боевики с замотанными лицами, сверкающие белые зубы, черная щетина на щеках, а вокруг море и болота. Залитые светом ялики выделялись на фоне темного неба, и шел сплошной серебряный дождь.

Вода стояла высоко, и, когда они отошли от берега, Камбони стала напоминать Лондон в Михайлов день, а залив – свинцовую Темзу.

Плен – это унижение. И одиночество, которое заставляет мечтать о другом человеке рядом. Они зашли в лагуну, и его оглушило тропической жарой. Они завели подвесной мотор «Ямаха» (купленный или украденный из «Магазина капитана Энди» в Момбасе) и понеслись по воде, как лыжники по гладкому снегу, потом в приливно-отливный канал, в протоку, к лагерю, спрятанному в болотах. Стало темнее, над головой нависали деревья. Мотор выключили, и лодки пришлось толкать шестами. Иногда приходилось выпрыгивать и вручную сталкивать их с мели. Мангровые корни прятались под водой во время прилива и обнажались при отливе. Они были длинные и живые. И походили на воздетые в ужасе кукольные руки. Как и в вади, боевики боялись американцев. Они решили прятаться под ветками. Дядя Сэм ничего не знает, но все видит.

По узким протокам, как по капиллярам, они пробрались к небольшому островку у слоновьего брода. Лагерь стоял там, где вода была чуть глубже. Он пережил эфиопские и американские налеты и бомбежки, но сдался охотникам-собирателям племени бони. Несколько бони стояли перед ними. Джеймсу они показались отнюдь не жителями рая, а скорее детьми, которых воспитали волки.

Когда Саиф спросил их о рыбалке, они рассмеялись.

– Мы не ловим рыбу! – сказал один. – Мы бони! Мы охотимся!

Они рыли ловушки в песчаной почве и, когда туда падало животное, добивали его копьями.

– Здесь есть место, – сказал другой. – Дикдики. Свиньи.

– Свиньи! – закричал Саиф. – Да как он смеет?!

* * *
Если то немногое, что известно о древних охотниках-собирателях бони, истинно, то они подтверждают теорию взаимопомощи Кропоткина. Есть такая птичка – мирси. Они умеют свистеть, как мирси, а она щебечет в ответ и приводит людей к ульям диких пчел. Они окуривают ульи и забирают мед и соты, не забывая оставить птице воск и личинки.

Бони нечувствительны к пчелиным укусам, и у них не кружится голова от высоты. Это древнее племя, родственное конголезским пигмеям тва. Они ходят босыми и ступают очень тяжело, от бедра, этим сильно отличаясь от сомалийцев, которые двигаются расслабленно, от самого плеча.

Мальчик бони считается взрослым, когда убьет буйвола, слона или другое большое животное. Ночью перед первой охотой девушки ублажают мальчиков и смазывают им головы кокосовым маслом. Если мальчик не справится со зверем, он теряет право жениться. Невесты дороги, за них приходится платить дичью, шкурами, сахаром или деньгами. Мужчины, которые не могут заплатить выкуп, часто похищают детей и убивают девушек.

* * *
Она стояла у леера и дышала сырым воздухом. «Пуркуа па?» подходил к острову Ян-Майен, и ей хотелось посмотреть на него. На губах застыла соль, купленный в Исландии свитер и ярко-оранжевые джинсы промокли от брызг. Она завернулась в спальный мешок, села в шезлонг и раскрыла «Нью сайнтист». Придерживая рвущийся от ветра журнал, она читала про последние новости в области нанотехнологий, а закончив, снова принялась смотреть на море и туман. Над холодными волнами кружили чайки, в воде плавал лед, а в носовой волне скакали черные дельфины. Красивые. Косатка нарезала круги под летящими на юг гусями, то и дело выпрыгивая из воды. Кожа кита ярко блестела. По спинному плавнику было видно, что это самец, старый и уставший. Корабль ему явно мешал. Она задумалась о том, что довелось пережить Гренландскому морю. Когда оно появилось, никаких кораблей еще не было. Подлодок – тем более. Не было двигателей, клаксонов, никаких звуков, издаваемых людьми. Зато были тюлени и рыбы. А теперь косатке приходилось преследовать гусей в надежде, что один из них упадет.

Рыбу ловили и травили, океан окислялся. Кроме судов были еще и гидролокаторы и другие электронные устройства, которые мешали морским животным ориентироваться. А если уж животные способны выброситься на берег, то человек точно способен уничтожить сам себя. Человек не успел отдышаться после каменного века, а уже поворачивает реки, срезает холмы и раскидывает везде материалы, которые с легкостью идентифицируют геологи будущего. Антропоцен: геологический период, отмеченный залежами пластика.

Океанические исследования почти не финансировались. Если кризис продолжится, денег станет еще меньше: эта экспедиция – ее главный шанс собрать нужные данные на ближайшие несколько лет.

Она думала, что люди понимают все неправильно. Через тернии к звездам, но никак не в глубину. Беспокойся о коже, а не о легких. Океан слишком… понятный. Слишком знакомый. Тут не нужна пусковая площадка, можно просто плюхнуться в воду. А значит, это может и подождать.

Но серьезно изучать изменения климата, не изучив морские биологические системы, невозможно. А изменение климата – реальность. Вода под килем, которую Восточно-Гренландское течение принесло через пролив Фрама, нагрелась на 1,9 градуса Цельсия с тысяча девятьсот десятого года. А это на 1,4 градуса больше, чем за весь Средневековый климатический оптимум, продолжавшийся с десятого по тринадцатый век.

Она делала, что могла. Она поддерживала проект переписи морской флоры и фауны и глубоководных хемосинтетических экосистем и участвовала в нем. Была консультантом в Саутгемптоне, во Французском научно-исследовательском институте по эксплуатации морских ресурсов и в проекте глубоководных погружений института океанографии в Вудс-Холе. Она считала, что пилотируемые глубоководные аппараты невероятно важны. Они обеспечат связь человека с глубиной. А машины будут просто дополнять их. Сотни роботов могут порхать под водой часами, обеспечивая постоянный поток информации.

В биологии случилась революция. Стало возможным разглядеть живых существ, которые были неизвестны раньше. Как будто живая материя вдруг нашлась в супе. Только недавно открытые виды пикофитопланктона в верхних слоях океана по биомассе превосходили всех насекомых в бассейне реки Конго. Они были невероятно разные. Ее интересовали количество и распространение, а она внезапно открыла новые виды. Изучила их ДНК, присвоила им генетические штрих-коды и занесла в книгу жизни (некоторые называют ее жестким диском жизни).

Одна из ее статей, написанная в соавторстве с Томом, неожиданно укрепила некоторых биологов в мысли, что в море живут микробы, которые сознательно не размножаются больше определенного предела. Они ждут изменения условий, чтобы расплодиться. Ей казалось, что это очень важная идея, меняющая представление о том, что вообще значит продолжительность жизни. Микробы ждут миллионы лет, придерживаясь совсем другого ритма, чем все остальные. Что это за ритм?

«Пуркуа па?» нырнул вниз, и иллюминаторы облило водой. Когда он снова поднялся на волну, она увидела, как блестит стекло.

Спустился туман, и она запела себе под нос:

Австралия – рай наяву.Я здесь родился и живу.Мечтаешь об одном в тоске —Об австралийском кабаке.
Эту шанти любил петь ее отец. Если мир забудет морские песни, забудет море, еще сложнее будет говорить о том, что спрятано под волнами.

Они прошли туман, и Ян-Майен появился, как фотография, снятая самым лучшим фотоаппаратом. Тонкие линии пляжей, синие и серые тона авгита и пироксена. Вулкан походил на гору Фудзи, разве что казался чуть более призрачным. Он кашлял пеплом, а пламя внутри него бросало багровые отсветы на облака. Железная руда на склонах, снежные поля и клочья тумана над кратером, ведущим куда-то прямо в ад. Глядя на него, представляя, как он погружается в воду и дрожит, истекая гноем магмы, она поняла, что имел в виду святой Брендан, увидевший вулкан во время своего невероятного плавания, случившегося в шестом веке: это дорога в ад, врата в геенну, куда попадут заблудшие души.

Она вытащила из сумки блокнот и фломастер и начала письмо Джеймсу. Ей нравилось ему писать. Мысли походили на почерневшие айсберги и носили слишком глобальный характер. Но, чем больше она работала, тем меньше отчаяния испытывала. Работа вызывала в ней почти религиозный экстаз. Это была не покорность судьбе, а буддистское смирение и чувство ответственности перед собой. Перед Дэнни Флиндерс. Собственная хрупкость и хрупкость всего человечества заставляли ее понять, как она дорожит своим избранником. Жить полной жизнью, получать и отдавать было ее священным долгом. Она представляла его где-то в Африке, и в ней поднималась нежность. Она писала ему самое интимное – и множество мелких подробностей, которые так быстро забываются. Она простудилась. Ей удалось получить одиночную каюту. Том в ужасе и печали, потому что пропускает рок-фестиваль, а трансляция не работает. Птицы загадили ей спальный мешок. Ей очень нравилось писать на бумаге в таком месте и в таком настроении. В этом было что-то надежное.

Все цвета здесь бледнели. Было очень холодно, дыхание вырывалось из ноздрей паром. Под палубой заводили героические дружбы, в кормовом ангаре готовили «Нотиль» к завтрашнему погружению, но ей хотелось еще посидеть наверху, закутавшись и глядя на волны, буревестников и гаг.

* * *
Развитие современного мира – это развитие вычислительных мощностей. Недавно компьютер в Лос-Аламосской национальной лаборатории в Нью-Мехико достиг мощности в петафлоп. Тысяча триллионов вычислений в секунду. Как вообразить такую скорость? Если каждому человеку в мире дадут по калькулятору и заставят складывать числа по шесть часов в день, до двадцать четвертого века они как раз справятся с вычислениями, которые этот компьютер сделает за день.

Следующим шагом будет эксафлоп: квинтильон вычислений в секунду. Потом цетрафлоп, йоттафлоп и йерафлоп. Цель – всего-навсего замедлить время и обрести власть над ним. Конечно, такой компьютер потребляет больше электричества, чем энергосистема среднего африканского города. Ну и найти задачу ему под стать довольно сложно.

* * *
Песок вокруг лагеря был усыпан колючками. Там были длинные шипы акации и кругляшки, утыканные иглами, как глубоководная бомба. Даже в шлепанцах ноги кололо при каждом шаге.

Один из бони положил на землю британскую винтовку Энфилда и советский автомат ППШ, несколько патронов и пару полосок сушеного мяса. Бони подозвал одну из своих дочерей. Она не могла есть. Животик у нее вздулся, а ноги ниже колен были покрыты язвами. Но, когда бони попросил о помощи, Саиф избил его палкой и прекратил только сломав ногу. Странно: Саиф хотел увидеть джинна, но не мог посмотреть в глаза бони.

– Вы не мусульмане, – сказал он. – Вы поклоняетесь деревьям и едите свинину. Убирайтесь с нашего острова!

Лица бони были бесстрастны. В них не было ни гнева, ни страха, ни горечи – только рабское смирение. Они быстро ушли, забрав с собой раненого охотника и пожитки: луки со стрелами, копья, горшки и циновки из пальмовых листьев. Одна женщина привязала на спину ворох одежды, вторая, помоложе, тащила детей. Джихадисты дали им керосина и сахара. Джеймс попробовал заступиться за бони и получил удар в лицо.

Может быть, дело было в том, что он видел их жестокость, или в том, что он слишком пристально глядел на винного цвета родимое пятно на лбу одного из пакистанцев, когда тот в молитве бил лбом о землю. А может, они просто не знали морали. Лгут те, кто говорит, что джихадисты самодостаточны и нуждаются только в коврике для молитвы. Они возлагали большие надежды на этот лагерь, где до них жило столько мучеников. Они ждали большего. Мальчики из Могадишо были ужасно одиноки. Им показывали документальные фильмы о британской армии – и они убедили себя, что у воинов Аллаха есть все то же самое. А вместо душевой и столовой были только полуразвалившиеся хижины с провалившимися крышами и хлюпающие тропинки между разросшимися кустами.

В центре лагеря рос баобаб, который давал тень и защищал от дождя. Джеймсу приказали самому построить себе шалаш. Он воткнул в песок мангровые корни и натянул москитную сетку. Сделал крышу из пальмовых листьев и выкопал яму в песке. Его привязали к дереву, но длины веревки хватало, чтобы он мог свободно передвигаться и видеть, кто приходит в лагерь и уходит из него.

Первые несколько дней они латали хижины, прорубали проходы в кустарнике, собирали дрова и копали отхожие ямы. Было тяжело. Главную хижину они обложили мешками из-под гуманитарной помощи, наполненными мокрым песком. На каждом мешке красовались звезды и полосы и темнели слова «Дар народа Соединенных Штатов».

Один боевик упал в капкан, выкопанный бони, сломал бедро, и его отослали обратно в Камбони. Везде роились мухи и ползали скорпионы. Люди спали под открытым небом, на пластиковых листах, прикрывшись москитными сетками. Еды не хватало. Маисовой муки, рыбы и крабов было полно, а вот спагетти выдавали по норме.

Они прикололи к стене портрет Усамы бен Ладена. Их грела мысль, что он до сих пор в бегах. Постепенно бен Ладен становился мифическим героем. Они играли на ноутбуке в разные игры – в одной из них нужно было сражаться с христианами на Святой земле в шестом веке. Тренировались бросать реактивные гранаты. Дрались на ножах. Мобильные телефоны здесь не брали сигнал, для связи с миром служила моторка.

* * *
* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 29

– Только не одна.

– Я сильная. И буду держаться у берега, – она нервничала. – Может быть, я приеду к тебе в Найроби?

– Ты все равно этого не сделаешь, – он улыбался и думал, что она на это не осмелится, – я бы взял тебя на Ламу.

– Я хочу поплавать в твоем бассейне.

Он уехал после обеда, потому что хотел сесть на вечерний «Евростар» от Парижа до Лондона. Его ждал тот же самый таксист. Тот же самый «мерседес».

Она стояла на лестнице. Вывеска отеля «Атлантик» почему-то казалась ей смехотворной. Кто она для него? Он ее совсем не знает. Когда они встретились на пляже, все пошло наоборот. Солнце пробилось сквозь облака, и ей показалось, что снег идет вверх. Он шел спиной вперед по ступенькам. А потом со светом случилось что-то странное, все цвета изменились, парк стал синим, и она спустилась по ступенькам и обняла его, а он нежно поцеловал ее в губы, и они оба поняли, что влюблены. Он знал ее сейчас, и знал раньше, и будет знать потом. И ничего не шло наоборот – ни снег, ни они сами, все было так, как должно быть.

Она оттолкнула его и натянула рукава на ладони. Скрестила руки на груди.

Он снова посмотрел на нее. Она была не такая, как все. Пространство давно сжалось, люди летали по небу в кабинах под давлением, но она занималась тем, что открывала другой мир внутри этого. Он залез в машину и захлопнул дверцу. Она помахала ему вслед и пошла обратно в отель. Алжирец тепло улыбнулся ей, и она ответила той же любезностью. Тепла в ее улыбке хватило бы, чтобы согреть небольшую комнату.

Все местные станции замело снегом, поэтому им пришлось ехать целый час до сравнительно большого города, через который проходила железнодорожная магистраль. В какой-то момент, когда они карабкались на довольно высокий холм, колесо попало в яму. Он выбрался наружу и толкнул машину. Она легко подалась. Он дошел за машиной до вершины холма. И там, наверху, стоя за светившим фарами «мерседесом», выбрасывающим клубы выхлопных газов, он вдруг понял, что стоит на утесе, и внизу о камни бьется Атлантический океан.

Еще через несколько километров у него зазвонил телефон.

– Это я, Дэнни. Хотела сказать, что уже скучаю.

– Хочешь, я вернусь?

Он бы вернулся. Она ответила не сразу. Он слышал завывания ветра. Потом ее голос стал яснее – наверное, она прикрыла трубку рукой.

– Я собираюсь пойти поплавать. Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, Дэнни.


* * *
В финальной сцене романа Августа Стриндберга «На шхерах» высокомерный промысловый инспектор Аксель Борг ломается, осознав собственную заурядность, черту, которую ненавидит во всех остальных.

Пароход потерпел крушение на Хувудскаре, островке Стокгольмского архипелага, куда его назначили. На дворе сочельник. Он лежит на боку, выброшенный на берег, черно-белая труба сломана, а крашенное киноварью днище блестит, как покрытая кровью развороченная грудь. Его терзает лихорадка, он наполовину сошел с ума. Он бродит по безлесному берегу, оскальзываясь на красном гнейсе, который льдины отскоблили дочиста, и видит темные фигуры, которые плывут, извиваясь, как червяки на крючке, среди мачт парохода.

Он входит в ледяную воду, волны смыкаются над ним, и он собирает в охапку ярко одетых детей:

У одних на лоб свисали белокурые волосы, у других темные. Щеки у них были розовые и белые, а большие широко открытые синие глаза смотрели прямо в небо, не двигались и не мигали.

Это была партия кукол.

* * *
Существует другой мир, но мы вынуждены жить в этом. Мы – медузы, выброшенные на берег.

Он знал, что должен держать свои мысли при себе. Он сопротивлялся стокгольмскому синдрому. Ему были отвратительны окружавшие его мусульмане – они избивали его и связывали, называли «мииистиром уатиром» и одновременно считали его нечистым, как обезьяну или крысу, и не прикасались к нему – разве что для того, чтобы ударить, и давали ему еду на его собственной тарелке, которая тоже считалась нечистой, и никто не мог к ней прикасаться. Они даже никогда не улыбались. Он плевал в них, когда они опускались на колени для молитвы. Большего они не заслуживали. Он плевал на них – затем же, зачем мастурбировал в тюрьме в Кисмайо, чтобы отделить себя от них. Других способов сделать это у него в распоряжении не было.

Они были глупы. Они не понимали своей собственной религии. Джихад поймал их в свои сети. Они лгали другим и себе. У них не было никакой стратегии. Они могли сражаться и убивать невинных – или быть уничтоженными. Очевидно, что они предпочли бы забвение капитуляции. Они не знали сомнений, и у них были совершенно пустые глаза. Несколько сомалийских мальчиков уже погибли так же, как и Саиф. Они походили на иссушенные, открытые всем ветрам пустоши. Ни живые, ни мертвые. Покрытые шрамами. Они записывали видео своего мученичества на дворе пастушеской хижины, с кипарисом на заднем плане.

Они копировали американскую секту «Небесные врата», члены которой записывали самоубийства на видео. Они совершили массовое самоубийство, предварительно посетив парк аттракционов. Поставили видео на запись и ушли с Земли на комету – по крайней мере, они в это верили, а их тела остались лежать в Калифорнии. Тела, волосы, пятидолларовая банкнота, лежащая в кармане, новенькие кроссовки. Они помогали друг другу уйти из жизни. А вот для последних оставшихся в живых никто не убрал рвоту, вызванную смесью водки и фенобарбитала, и не снял с головы пластиковый пакет.

Он остановился. Может быть, они тоже считали его тупым. Может быть, он вообще упал в трещину в скале. Все его истории вечно заканчивались смертью. Ударом топора по горбатой спине.

* * *
Они ехали целый день без остановки и вылезли из грузовика в деревне на южном побережье Кисмайо. Его приковали наручниками к деревянным рейлингам лодки-дау, на которой ходили охотники за акулами. Они плыли ночь и еще день. Ветер дул в лицо, море волновалось. Рыбаки босиком ходили по палубе, настраивая латинские паруса. Он был уверен, что они плывут на юг, в тренировочные лагеря Аль-Каиды в мангровых болотах вокруг Рас-Камбони, на границе с Кенией.

Наручники оставляли ему достаточную свободу движений, чтобы перегнуться через борт и почувствовать брызги на лице. Он пытался также отодвигаться от солнца, но все равно обгорел. Они отошли достаточно далеко от берега, чтобы он задумался о здешних глубинах. Охранники принесли ему ведро воды помыться и отвернулись, пока он совершал (другого слова тут не подобрать) свой туалет.

Лодка кренилась под слишком большим весом груза. В ней были боевики, рыбаки, козлы, сети, крючки, жаровня, на которой готовили рыбу, корзины с рисом, бананами и манго. Трюм был завален телами черноперых и желтых акул.

«Но по мере дальнейшего продвижения, – продолжает Мор в «Утопии», – все мало-помалу смягчается: климат становится менее суровым, почва – привлекательной от зелени, природа живых существ – более мягкой».

Мотора у лодки не было. Воняла грязная вода Индийского океана, и акулы, и акулий жир, которым был промазан корпус. Рыбаки провели в море по месяцу. Они коптили акул и марлинов на необитаемых островах и там же добывали известь из кораллов, раскаляя их на костре до такой степени, что они взрывались, когда их опускали в воду.

Следующая дерьмовая ночь была абсолютно бесконечной. Ему дали банку фанты. Небо затянуло облаками. Они шли в открытое море, чтобы избежать рифов и мелей, где лодка бы села. Завывал ветер, и шел дождь. Он поскользнулся на палубе и ударился о фальшборт. Саиф и его люди суетились, как потревоженные муравьи, – все они вооружились до зубов и взывали к Богу. Он слушал их молитвы и невольно думал об апостолах, попавших в шторм в Галилейском море. На борту осталась одна живая акула, которая била хвостом по палубе. Берег лежал далеко позади, жаркий и темный. Он ничем не напоминал зимнюю серость побережья Франции: это была совсем другая земля, населенная потомками рыболовов, торговцев и священников, которые плавали здесь веками. Баджуни, державшиеся поближе к своим островам, сомалийцы, племена суахили, пришедшие с далекого юга, из Мозамбика, коморцы, малагасийцы, португальцы, оманцы, китайский флот, йеменцы, персы, гуджаратцы и малайцы.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 30

Пират Эдвард Инглэнд захватил сокровища корабля паломников, идущего в Джидду, и закопал их на побережье Сомали. Он выкопал яму в иссохшем ущелье и спрятал сундук под камнем. Его так и не нашли. Команда подняла бунт и высадила капитана на пустынном острове Мадагаскар, памятуя о его необычном (для пирата) милосердии. Там он скитался, выживая попрошайничеством. Наверное, ему приходилось куда тоскливее, чем мошеннику, которого избили и бросили в канаве на окраине Вероны, и тот, с дукатом, зашитым в одежду, отправился через Альпы в Мюнхен ярким весенним днем.

Он посмотрел на бурное море. Где-то были золото и драгоценные камни, предназначенные для Мекки. Зарытые, утратившие блеск. Он думал теперь в планетарных масштабах. Сомали – могучая страна, но это всего лишь часть целого, море больше суши, океан течет под ним.

Джеймс баюкал в ладонях жестяную банку и пил оранжевый нектар, как саму жизнь. Фанта, фанта, фантазия, фантастика, бурлящий напиток Новой Атлантиды. Несмотря на смертельную опасность, а может быть благодаря ей, он испытывал душевный подъем, и измученные морской болезнью воины Аль-Каиды казались ему не грозой цивилизации, а просто кучкой бандитов, которые получат то, чего заслуживают.

* * *
Профессор Дэниэль Флиндерс, биоматематика, самостоятельные исследования, – утверждала ее страница на сайте Имперского колледжа. Она была одним из мировых лидеров в области исследований динамики популяции микроорганизмов в океане. Микроскопическое для нее было призрачным и огромным, а ее лекции пользовались огромной популярностью, поскольку затрагивали, помимо математики, биологию, физику, геологию и даже литературу и философию.

Она написала ему письмо, в котором вполне серьезно утверждала, что изучение океанских микроорганизмов необходимо для выживания человечества:

Без этого знания мы не сможем понять масштаб жизни на Земле или ее способность регенерировать. Понимание того, что жизнь может существовать в темноте и в агрессивной среде, меняет наше представление о жизни во Вселенной в принципе.

Она была старшим научным сотрудником, а не руководителем направления. Она была идеальна. Она отвечала за свою работу и не терзалась бюрократическими проблемами руководителей, занятых тем, чтобы совместить цели людей, занимавшихся пробами донных осадков, измерениями водной толщи или вообще одним конкретным видом рыб. Ей довелось побыть начальником, и это было ужасно. У нее были мозги отца, но не было его легкомысленного обаяния. Она обладала довольно хрупкой психикой и не терпела дураков. Это стало первой проблемой. Второй проблемой были люди, исповедовавшие политкорректность. Для них она была черной. Со всем багажом истории цветных, со слабостью науки цветных, но при этом критиковать ее открыто они не могли. Отсюда возникали недопонимание, пассивно-агрессивное поведение и обвинения в неудачах экспедиции. С французами было проще. Они ценили ее быстроту, воспринимали прохладное отношение как элегантность и вдохновляли ее на более интенсивную работу.

Она работала над своей формой и в Лондоне, но в море делала это гораздо интенсивнее. Говоря, что она дралась в экспедиции, она имела в виду всего лишь боксерскую грушу. Она укрепляла сердечно-сосудистую систему. Закончив работу, она обычно ложилась в постель с кем-нибудь из членов экспедиции или команды. Но, каким бы ни было удовольствие, все это заканчивалось одновременно с возвращением в порт.

* * *
Несмотря на то что фанта нагрелась, сам он сидел на цепи, как собака, а вокруг были похороненные в соли акулы, было что-то невероятно прекрасное в движении по океану, в полете лодки, влекомой исключительно силой ветра, в гладкости палубы, по которой не ходили в обуви и доски которой были отполированы сотнями босых ступней.

Парус – это одна из правд. Земли нет. Крик гарпунера: «Вон фонтан!» – означает просто, что море дышит. Он живет в эпоху, где под парусом не пересекают экватор, где нет парусины и веревок, в портах не ждут кареты с лошадьми, где на борту супертанкера один морозильник занимает столько же места, сколько в былое время – адмиральский салон, и там полно мяса, фруктов и консервированного молока в пластике. Все это очень далеко ушло от бочек с водой и вином, ящиков с миндалем, лимонами, галетами и соусами для солонины, которые стояли в трюмах восемнадцатого века.

Шторм ослаб, но молитвы и шепот не умолкали. Нос лодки то и дело нырял вниз, и доски скрипели под напором воды.

А потом наступило утро, и ударил солнечный свет. Он смотрел на морских птиц, касающихся крылом гребня волны. Видел китовую акулу, такую огромную, что она могла бы проглотить Иону, но охотящуюся за добычей, невидимой невооруженным глазом. У нее на спине были золотые пятна. Рыбаки верили, что это монеты, подаренные рыбе Аллахом в награду за то, что у нее нет зубов и она не ест мясо.

* * *
В последнем совершенно секретном отчете генштаба США предрекались массовые смерти африканцев в ближайшие годы. Основные тезисы просочатся в прессу и будут опубликованы вместе с не менее печальными сообщениями дипломатов, шпионов и политологов, включая те, которые предвещают смерть от голода, эпидемий неизвестных болезней, изменений климата, нашествия саранчи, пузырей метана или, например, метеоритов. В такой ситуации одно удовольствие перечитать труды русского анархиста князя Петра Кропоткина.

В детстве Петр окончил Пажеский корпус в Санкт-Петербурге. У его отца было более тысячи душ. Петр избежал придворной жизни, завербовавшись в казачий полк в диком Амурском крае в Сибири. Впоследствии, уже в ссылке, он пытался использовать пример животного царства, чтобы разрешить две главных проблемы того времени: свободу личности и совместный труд общества. По его мнению, дарвиновская теория о выживании наиболее приспособленного была блестящей, но объясняла далеко не все. Революция требовала других аргументов.

Кропоткин верил, что моральные инстинкты возникли до человека, что взаимопомощь удерживает нас вместе:

Где бы мне ни приходилось видеть изобильную, кипучую животную жизнь – как, напр., на озерах, весною, где десятки видов птиц и миллионы особей соединяются для вывода потомства, или же в людных колониях грызунов, или во время перелета птиц, который совершался тогда в чисто американских размерах вдоль долины Уссури, или же во время одного громадного переселения косуль, которое мне пришлось наблюдать на Амуре и во время которого десятки тысяч этих умных животных убегали с огромной территории, спасаясь от выпавших глубоких снегов, и собирались большими стадами с целью пересечь Амур в наиболее узком месте, в Малом Хингане, – во всех этих сценах животной жизни, проходивших перед моими глазами, я видел взаимную помощь и взаимную поддержку, доведенные до таких размеров, что невольно приходилось задуматься над громадным значением, которое они должны иметь для поддержания существования каждого вида, его сохранения в экономии природы и его будущего развития.

Другими словами, несоциальные виды обречены. Пример косуль, пересекающих Амур, очень интересен. Как косуля может понять, что их общая цель – массово пересечь реку в самом узком месте? Сколько из них утонули, ища это узкое место? Помогли ли им наблюдения за птицами? Когда они нашли искомое, как они об этом договорились? Были ли среди них те, кто отказался? Инакомыслящие?

Взаимопомощь действует и среди людей. В ссылке Кропоткин беседовал с кентским лодочником, который рисковал жизнью, чтобы спасти тонущих. Что заставляло его выходить в шторм?

«Я и сам не знаю, – ответил лодочник князю, – вон там, в море, гибли люди. Мы видели, что их было на судне пять или шесть человек, уцепившихся за мачту и подававших отчаянные сигналы. Мы не могли вынести напряжения; все сразу сказали: „Надо выходить!“»

Есть и другие примеры. Один карельский старик выкопал себе могилу летом, чтобы односельчанам не пришлось копать ее зимой, когда земля замерзнет. Команды ганзейских торговых судов в Балтийском и Северном морях, попадая в шторм, объявляли всех на судне равными друг другу и полагались на волю волн и волю Божью.

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 27

Трава у озер Конго высокая, а глины на ботинках к концу дня было столько, что она не отваливалась и ее приходилось снимать ножом или ложкой. На плантациях-шамба рос маис, а еще тыквы, маниока, шпинат, бобы, арахис, иногда гуава, манго, арбузы и множество видов бананов. Все это тушилось и подавалось с кусочками курицы или тилапии. Жители деревни вешали на деревьях ульи, чтобы там поселились дикие пчелы. Это были бочки, сплетенные из бамбуковых полос и покрытые глиной, навозом и листьями. Один конец был закрыт банановой корой, а другой затянут сеткой из лозы и шпагата. Он вспомнил рабочих на склонах вулканов над озерами. Они идут домой по мокрым тропинкам между полей сорго, качающего красными кисточками, с мотыгами на плече. По сторонам текут чистые реки, каждого ждет глиняная хижина без окон, с крышей из терракотовых плиток.

Он подумал о грязной воде этих озер, об их скальном дне, о старых пароходах, лежащих по берегам. О барах со стороны Конго – «Зебра» и «Сэр Алекс». О том, как по утрам оттуда выходят, спотыкаясь, солдаты – в форменных ботинках, с оружием, с девушками, которых семьи заставляют спать с солдатами, чтобы получить какую-то еду и защиту.

Особенно часто он вспоминал о полуденных грозах, о мальчике, продающем помидоры у окраины дороги, несмотря на ливень, и как потом от земли идет пар, а обезьяны носятся по деревьям, а у дверей хижины на табуретке сидит старик и читает Библию в последнем свете заходящего солнца.

Между Конго и Руандой на озере лежал городок. Несмотря на резкий ветер, озеро было спокойно. На холме стояла больница, выстроенная советскими специалистами, а за ней – сигнальный огонь, горящий в сумерках. А мальчишка, продававший полоски жевательной резинки, сказал, когда он проходил мимо:

– Смотри! Луна забирает свет у солнца!

Они выехали из вади. Пейзаж был марсианский, но здесь, в отличие от Марса, кто-то жил: антилопа пала, в ужасе отпрыгнувшая от них, иероглифовые питоны и ядовитые лягушки. Они прошли мимо могилы – тело лежало на земле, приваленное камнями. Надпись на надгробии вручала жизнь кочевника Всемогущему. Несколько дикарей, прятавшихся от солнца и ветра в круглых хижинах из бумаги, пластика и тряпок, не обращали на них никакого внимания.

Они добрались до места, передать облик которого не смог бы ни один спутник. Сначала вокруг тянулась равнина застывшей лавы – как на склонах острова, где жил террорист, а потом грузовик въехал в какую-то совершенно гренландскую белизну. Даже вблизи все это выглядело как паковый лед с редкими прожилками зелени. Тут были представлены все оттенки белого и немного розового, где-то далеко. Под ногами оно хрустело. Но все это оказалось иллюзией. Это был не благословенный северный лед, который тает и замерзает, под которым плавают белухи. Это была соляная пустыня. Туман – испарения хлора. В небе не было птиц. Везде валялись кости животных, которые забрели сюда, умерли и покрылись солью. Он подобрал череп, похожий на газелий. Казалось, будто он замерз, и глазницы затянуло льдом, но соль легко обламывалась, оставляя чистую кость.

Саиф приказал выламывать глыбы соли и грузить в кузов, чтобы потом обменять их на уголь и пшеницу. Он помогал заворачивать глыбы в луб. Скоро пришлось стряхивать соль с лица и волос. Боевики тоже будто заросли инеем: жить за краем мира оказалось невозможно. Земля была ровная, как бильярдный стол. В последний плювиальный период здесь плескалось море. Посмотрев повнимательнее, он увидел зубы доисторических рыб и крокодилов.

* * *

Прибытие души в рай – это как появление той самой гавани, куда шел корабль. Но правда о Дэнни заключалась в том, что она плыла вовсе не в гавань. Они оставили позади Исландию, город Акюрейри, с его фьордом, зелеными холмами и ледниками, и шли на север, в Гренландское море, Грёнландсхафет. Ее ждало самое большое в мире не нанесенное на карту поле гидротермальных источников, под всеми айсбергами и иссиня-черной поверхностью воды, на хадальной глубине, неосвещенные часы которой тикали очень, очень медленно.

Это было самое важное летнее путешествие, в котором ей приходилось бывать. Она верила в возможность определить масштабы жизни в горных расщелинах на хадальной глубине. Она была среди тех, кто открыл эти источники годом раньше. Ее попросили дать им имя, и поле стало называться полем Энки.

Она работала на борту французского исследовательского судна «Пуркуа па?», которое несло и французский военный глубоководный аппарат «Нотиль». Все было прекрасно подготовлено. Лабораторное оборудование на месте. Том вместе с ней. В состав экспедиции входили французские, британские, немецкие, швейцарские, итальянские и норвежские ученые. У нее была привычка думать о национальных особенностях шаблонами. Британцы будут демонстрировать по вечерам «Монти Пайтон и летающий цирк», французы позаботятся о вине и станут раздавать сигареты, а итальянцы удивят всех. Хорошо, что она не попала на американское судно. Американцы самодовольны и не умеют веселиться, читают бульварные романы на залитом флуоресцентным светом камбузе и пьют воду со льдом по вечерам. На американских кораблях приходится покупать уродливые футболки с эмблемой экспедиции или даже свитера, как будто нужно доказывать, что ты видел океан и занимался собственной работой. Она никогда все это не покупала. Даже если дарили такие вещи, она их не носила, разве что бейсболки. Она порицала американских женщин, которые привычно натягивают на себя свободные хлопковые балахоны, никогда не носят каблуков и зовут таких, как она, снобами и снежными королевами.

Да, она была снобом. Она ненавидела вульгарность: вульгарность – это про других. Лучше всего ее понимал Том, который однажды сказал, что в ней кроется сразу две кошки: персидская и помоечная. На борту она одевалась очень тщательно и стильно, и много работала в лаборатории, и при этом пила и гуляла столько, сколько ее недоброжелатели не могли и представить.

* * *
Они карабкались по зеленым холмам.

– Мы идем к воде, – сказал один из мальчиков. Он понял – он вообще стал значительно лучше понимать по-сомалийски.

В облаках стояла небольшая хижина, в которой жил пастух в лыжной куртке. Над головой летали гуси, и один из боевиков даже заткнул уши – так они кричали. Рядом было пастбище. Вода со скалы стекала в углубление, зеленое от водорослей.

После жары здесь дышалось легко. Даже сумасшедший мальчик-змея подуспокоился и не взрывался так часто. Там, внизу, жили те, кто уже не знал, где копать в поисках воды. Они доводили коров почти до смерти, а потом перерезали веревку и предоставляли им вынюхивать воду.

Пастух получал деньги, собирая ладан. Непонятно, на этой ли почве он познакомился с Юсуфом или когда-то они вместе пасли коров, но зарубки на стволах босвеллии и осторожность, с которой пастух с ними обращался, совсем не походили на борьбу с кашалотом для добычи амбры.

В хижине было две комнаты и цементный пол. Дверей и окон давно не осталось, везде лежал толстый слой пыли и мертвых мух, но он прекрасно представлял себе калабрийского пастуха, который когда-то прятался здесь от закона. Это был итальянец, который сажал кипарисы на заднем дворе. Высокие и стройные, они отбрасывали на склон холма сужающуюся тень. Джеймс и подумать не мог, что здесь могут вырасти кипарисы, но они росли в тени, и за ними хорошо ухаживали.

Здесь все было не так, как на побережье. По утрам дул пронизывающий ветер, а вечером становилось тихо. Как будто земля дышала вместе с ускользающим светом.

Это был совсем новый, мягкий холм. Родниковая вода привлекала множество животных. В том числе и дикдиков. Они двигались очень тихо, крошечные копыта задерживались в пыли всего на секунду. Три слона шли напролом. Они лезли на холм, чтобы найти воду. Двигались они довольно осторожно, ломая ветки. Они были небольшие, с короткими бивнями. Невероятно, но такова природа. Будто из ниоткуда появлялись гиппопотамы. Икра тилапии прилипала к ногам водяных птиц, и те переносили ее в другие водоемы. Жизнь цеплялась к жизни.
Вперед
* * *
В Нью-Йорке Джеймс встречал старого сербского поэта. Всю жизнь он еле-еле сводил концы с концами и страдал от того, что вынужден жить рядом с гаитянами вместо югославов.

За его домом была баскетбольная площадка, где часто собиралась молодежь.

– Сраные негры. Они все время орут и грубят. Я бы их поубивал. Но ты на меня посмотри… я старик, я в церковь уже хочу.

Вместо «у» он произносил почти «в», а вместо «т» – «ч».

В своей маленькой комнате он вручил Джеймсу стакан чистого спирта и принялся рассказывать о встрече с повстанцами-усташами во время Второй мировой, хотя Джеймс пришел поговорить о балканских войнах девяностых.

Поэт рассказывал, как в юности прятался за дубом.

– Это точно был не ноябрь… октябрь. Ну один из тех дней, когда не зима и не лето, зато есть грибы и ягоды. Когда усташи стреляли, у них от лица поднималось как бы облако… ну или от затылка. Ну как дыхание. Я помню, что земля была мокрая, и сапоги у меня промокли, и холодно было. Дело было в горах у Плитвицы.

Поэт уехал из Югославии в шестидесятом году. Написанные в эмиграции стихи сделали его кумиром сербских военных.

– Я не смог жить при Тито. Он нас всех продал. В любом случае, меня тогда вытолкнули вперед и велели стрелять в голову усташу. Я не смог. Я миллион раз думал о том, как я это сделаю, но живой человек, настоящее ружье… ох. Прогрохотал поздний поезд надземки. Поэт сказал, что это линия «Ямайка». Потом запела одинокая птица, потом настала тишина. На площадке никого не было. На столе лежали открытый блокнот и острый карандаш.

– Смешно, – сказал поэт, – как все в голове перепутано. Есть такая игрушка, волчок. Вот я сижу в Нью-Йорке, но не осознаю этого. Я родился в настоящем королевстве, Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Я видел войну. Я приехал в Америку… ну как бы объяснить. Я придрейфовал сюда. Бейсбольные сезоны начинались и заканчивались, снег шел и таял, денег никогда не было, а время для меня не двигалось, будто я каждый день разбивал часы.

Он вскинул руки. Жесты у него были совершенно американские.

– Ты пришел поговорить о будущем. О боснийцах. О парнях, которые скрываются. Я точно знаю, что я плохой человек. Я ни на что не способен.

* * *

Коран говорит, что Аллах создал ангелов из света, а джиннов – из бездымного пламени. Человека Аллах слепил из глины и вдохнул в него жизнь только после того, как джинны его расстроили – они взобрались на небо и подслушивали ангелов. Но Аллах не стал их уничтожать, а позволил им жить вместе с людьми.

Джинны могут видеть людей и завладевать их телами. Людям куда сложнее увидеть джиннов: их страна закрыта от нас. Некоторые говорят, что любой, кто увидит истинное лицо джинна, умрет от страха.

Есть несколько признаков, по которым можно отличить джинна. По глазам и манере говорить, например. А еще у джиннов ступни часто обращены назад. У джиннов есть свобода выбора, как и у людей. Они могут верить или нет, поступать хорошо или плохо. Коран говорит о джиннах так: «И есть среди нас благие, и есть среди нас те, кто ниже этого; мы были дорогами разными».

Оружие против злокозненных джиннов – вера и знание, потому что они рождают силу мысли, которой джинны не могут противостоять. Поэтому те джинны, что приходят к людям, захватывают тела, обладатели которых близки к границе: беременных или менструирующих женщин, безумных, не помнящих себя от злости, мужчину или женщину в процессе соития, когда сознание становится медным листом, отражающим только сиюминутное.

Говорят, что змей в райском саду был джинном, изменившим облик. Говорят, именно они наводят ночные кошмары. Мусульманские богословы так и не смогли решить, материальны ли джинны или бестелесны. Некоторые считают их огромными чудовищами с тусклыми волосами и длинными желтыми клыками. Омерзительные снежные люди Гиндукуша и Гималаев – тоже джинны. Их можно убить сливовой или другой фруктовой косточкой, выпущенной из пращи. Ученые богословы считают джиннов энергетическими сущностями. Импульсами, подчиненными законам физики, оживающими для человека на границе сна или безумия и влияющими на другие бессознательные планы бытия. Иногда из этой теории делают вывод, что джинны – продолжение мысли, существовавшей в этом мире до человека.

* * *
Они с Саифом очень сблизились. Его не пугали редкие зубы боевика, взрывы гнева, но он решил твердо избежать любых проявлений стокгольмского синдрома, когда пленник начинает испытывать привязанность к пленившему. Когда они приготовили бараньи ножки, именно Саиф проследил, чтобы ему досталось мясо, и налил ему чай. Именно Саиф приходил поговорить с ним. Они сидели рядом и смотрели на Сомали. Днем можно было разглядеть дорогу до соляной равнины, но ночью все исчезало в черной пустоте.

Вместе с Саифом и другими он поднялся к пещере на вершине холма. Саиф настоял на том, чтобы зайти внутрь, но остальные боялись.

– Пошли со мной, – велел Саиф.

Он подчинился.

В центре пещеры была яма.

– Тут можно попасть прямо в ад, – прошептал Саиф.

Они подползли к краю, и Саиф кинул вниз камень. Ни звука.

– Давай посмотрим, – решил он.

Снизу веяло прохладой. Где-то в мантии Земли, или на другом плане бытия, или в камешке на стенах находился город джиннов. По крайней мере в этом был уверен Саиф. Джеймс видел, что в яме что-то блестело. Капли воды? Что-то другое? Что случится, если он туда прыгнет? В какой части света он окажется? Как только он об этом подумал, у него закружилась голова. Саиф весь трясся. Не сказав друг другу ни слова, они отползли назад.

Страх, сопровождающий появление джинна, – это страх утратить разум. Именно это он и почувствовал. Как будто камень под ним двигался, как будто что-то хотело приподнять его и закрутить в воздухе. Странные голоса, странное шевеление. Он испугался и одновременно обрадовался, потому что этот страх не имел никакого отношения к его плену. Саиф попытался громко прочитать молитву, но все время запинался и не смог закончить. Остальные боевики кричали где-то внизу. Они убедили себя в том, что джинны кидаются в них костями. Саиф снял пистолет с предохранителя и бросился вниз. Он побежал за ним. В этот момент он чувствовал ту же неуверенность, что и боевик.

Саиф верил в джиннов. ЦРУ – агентство джиннов. Значит, вот кто настоящий работодатель Джеймса. Саиф говорил, что бывают и праведные джинны, которые вселяются в тех, кто скоро погибнет в бою.

– Ты знаешь, Уотер, что евреи могут управлять джиннами? – спросил он на следующий день.

– Как это?

– Они всегда это умели. Думаешь, они свои деньги честно заработали? Нет, конечно. Сам Соломон призвал джиннов, чтобы построить храм в Иерусалиме. Если ты когда-нибудь найдешь лампу с джинном, то увидишь, что заклинание на ней написано по-еврейски, а не по-арабски.

Если джинны – это мысли, существовавшие до человека, чудовищные и отвратительные, то как будут выглядеть создания, порожденные мыслью человеческой?

* * *
Он любил ее в своем номере. Она стояла на коленях на туркменском ковре, прямо, ни за что не держась. Это была его последняя ночь в отеле «Атлантик». Он настоял, чтобы она осталась у него. Она немедленно уснула в его объятиях, устроившись головой на плече. Он не мог спать – еда, кофеин, предстоящий отъезд – и просто лежал и, несмотря на Рождество, думал о корабле с рабами и никак не мог избавиться от мысли, что его собственное тело – это всего лишь жидкость.

Они провели в постели все утро. Она скакала на нем и чувствовала себя вымотанной и побежденной. Судьба свела их и тут же разлучила. Это всего лишь отель. Ты приезжаешь и уезжаешь.

– Я хочу поплавать вечером, – сказала она, одеваясь

* * *
* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 25

– Это французская территория?

– Французы есть разве что в лагерях Иностранного легиона. Да еще в порту можно встретить старый французский трамп, направляющийся на Реюньон или Новую Каледонию. И в то же время Тарек бен Ладен, брат Усамы бен Ладена, хочет построить самый длинный в мире мост между Джибути и Йеменом через Баб-эль-Мандэб, Ворота слез. А по обеим сторонам моста воздвигнуть города, которые будут надеждой для человечества. В Джибути будет город на два миллиона человек, а в Йемене – на четыре. Проект стоит сорок миллиардов долларов, и работы проводятся американскими армейскими подрядчиками при полном одобрении ЦРУ.

Он запнулся. Он слишком сильно забрался в область своей реальной работы: он должен был изучить проект моста.

– Что касается переправы, то существуют неопровержимые генетические и исторические доказательства того, что любой не-африканец в мире происходит от группы из тридцати человек, которые переправились через Ворота слез около шестидесяти тысяч лет назад, пешком, вброд, а иногда на плотах, из Африки в Аравию. Мы все африканцы. Разница генома существует между людьми, а не между расами. С такой историей миграции любое африканское племя станет светловолосым и голубоглазым. Во Франции мы становимся белыми, как творог, а под солнцем черными. Однажды мы как вид уже убегали. Из долины Рифт в Сомали, а потом на Ближний Восток. В живых осталось всего несколько тысяч людей.

– Не верю. У любого водоема нас бы забили насмерть обезьяны.

– С точки зрения генетики это означает, что любой человек, не являющийся африканцем, происходит от одного из тех, кто перешел Красное море, а африканцы – от тех, кто остался. Плюс-минус потомки смешанных браков, – она указала на себя, как будто говоря «Вуаля!». – Это объясняет генетическое разнообразие в Африке, где крестьянин может быть дальше от своего соседа, чем ты от полинезийца. Вот настоящий исход.

Она повернулась к пианисту, который наигрывал французский хорал. Он был уверен, что в какой-то момент жизни вспомнит ее и этот вечер.

– Что такое?

Он выдержал ее взгляд:

– Ничего.

В ней было все. Единственное возможное будущее. Ее кожа, ее черты лица. И все это было совсем не ново, такая лихорадка чувств уже случалась.

Вечер пошел медленнее, как тонущий в озере камень. Они устали и поэтому расслабились, и, как часто случается на торжественных ужинах, беседа стала навязчивой.

Отхлебнув десертного вина, он рассказал, как в тысяча пятьсот девяносто седьмом году поэт Джон Донн отплыл на Азорские острова с графом Эссекским, чтобы перехватить испанский караван, везущий золото, в заливе Баияде-Ангра у острова Терсейра, отличающегося мягким климатом, обилием лесов и фруктовых садов, а также лугов, где откармливался скот, который оставляли моряки, отправляясь в Новый Свет.

– По дороге туда Донн был просто здоровым парнем, поэтом. А вот, вернувшись в Англию, он объявил, что жизнь мимолетна, и он станет священником. Его богослужения были великолепны. Его проповеди и благочестивые рассуждения читают до сих пор. «Нет человека, который был бы как остров, – процитировал он, – сам по себе, каждый человек есть часть материка, часть суши; и, если волной снесет в море береговой утес, меньше станет Европа». Как ты думаешь, – продолжил он уже от себя, – что случается с телами, которые хоронят в море?

– Никогда об этом не думала, – не очень искренне ответила она, – это уже не прах к праху, а вода к воде. Мы состоим из воды, и это очевидно, но мы этого не принимаем. Воображаем себя чем-то твердым, а мы всего-навсего мешки с жидкостью. Из нас течет кровь. Наши рты, глаза, любые отверстия в теле, обращенные к миру, заполнены слюной, слизью или серой. Если бы мы слишком много времени провели на солнце, мы бы просто высохли.

– Значит, мы медузы? – Он прикурил сигарету. – Можно я закурю?

– Думаю, да.

– Если человек сделан из воды, значит ли это, что ангелы сделаны из воздуха?

– Ангелы сделаны из света. А почему ты об этом думаешь?

– Ты не замечала, что здесь в отеле повсюду ангелы? Над входом, в зеркальном зале, на лестнице. Донн говорил, что ангелы не размножаются. Что они были созданы в достаточном количестве, как и звезды. И тут возникает проблема. Человеческая популяция растет, а число ангелов не увеличивается.

– Ты боишься, что мы останемся одни и некому будет указать нам путь?

– Ты сама говорила это вчера. Все будет подсчитано, и всего окажется мало.

– Это просто, – ее голос слегка изменился. – Представь, что существует Бог. Представь, что Он всеведущ. Тогда Он знал максимальное количество людей на Земле и во всей Вселенной прежде, чем Он начал. Поскольку Он всемогущ, Он сделал так, что Х ангелов, предположим триллион, возникли вскоре после Большого взрыва. Но Он сделал так, что они не осознавали себя, как будто еще не родились, пока у них не появилось за кем приглядывать. Тогда верно и то, что новорожденные – просыпающиеся ангелы.

– Ты не веришь в Бога?

– А ты?

– А я верю, – сказал он. – И мне не стыдно в этом признаться.

Его доверчивость, конечно, могла ее оттолкнуть, но у каждого близкого человека есть какие-то черты и мысли, которые далеки от тебя. У нее тоже был нелегкий жизненный опыт и сложные фантазии.

Она посмотрела ему в глаза:

– Мне сложно верить во что-то, что не способно эволюционировать. Почему ты считаешь Донна авторитетом?

Он задумался на мгновение:

– Благородство? Знания? – На ум пришла еще одна строчка: – «Но я ничего такого над собою не делал – как же вышло, что я являюсь собственным палачом?»

– Ты знаешь, почему на картинах никогда не бывает улыбающихся ангелов?

– Нет.

– Потому что они очень древние.


Ее работа заставляла ее ощущать важность воображения. Ей было интересно, как существовали ангелы до появления религии, и множество других мелочей. Ангелы – не супергерои. У них нет чувства юмора. Они безгрешны, идеальны, они не люди. Она видела вавилонскую глиняную шкатулку и ангела со сложенными крыльями, преклонившего колени в ней. Если бы она поднесла к шкатулке фонарик, как будто настраивая прожектор глубоководного аппарата, она бы разглядела в подробностях его плечи и спину. Ангел бы встал – в ее сознании он был огромного роста – и склонил бы голову. Она смотрела бы в лицо, оцарапанное метеоритами, и он медленно развернул бы крылья с густым оперением, размахом больше, чем у любого морского орла. А потом ангел снова опустился бы в шкатулку, а она ушла бы обратно в свою собственную жизнь, к Лондону, работе, счетам.

– Скажи мне что-нибудь ужасное, – попросила она.

– Зачем? Сейчас время веселиться.

– У нас очень мало этого времени. Это не причина?

– Тебя стошнит, – тихо сказал он.

– У меня крепкий желудок.

Он задумался. Он не был гидротехником. Он видел насилие. И творил его сам.

– Ну ладно, – сказал он наконец. – Еще один погребальный ритуал. Помнишь о племени луос, о котором я рассказывал? В лесах Найроби?

– Которых обгладывают гиены? Племя Барака Обамы?

– Да. Большинство из них живут в западной Кении, на берегах озера Виктория. Изолированные рыбацкие деревни до сих пор придерживаются традиций, кодифицированных задолго до объявления независимости в тексте под названием «Луо кити ги тубеге». Я его читал, поэтому знаю, что то, что я видел, было обычным делом. Мальчик утонул в тростниках, где стирают женщины и прячутся крокодилы. Он был горбун, слабенький, и ходил с трудом. Прежде чем его похоронили, ему разрезали горб. Семья заплатила за это козлами одному человеку. Вообще, все цены там считают в коровах, но коров ни у кого нет, слишком дорого. Рыба в озере кончилась, и ни у кого нет ни гроша.

Собралась вся деревня. Этот человек наточил топор. Мне казалось, что я смотрю казнь. Потом я увидел тело, лежащее на циновке лицом вниз, чтобы был виден горб. Толпа была грустна и одновременно напряжена: если бы человек с топором ошибся, горб перешел бы на его семью. А если бы все сделал правильно, озеро забрало бы проклятье. Он выпил бананового вина и взмахнул топором в воздухе. Потом ощупал позвоночник мальчика, ища нужную точку. И наконец, встал над телом и ударил топором. И горб раскрылся.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 26

– А я ничего не видела сама, – сказала она после большой паузы. – Только в новостях.

Он адресовал ей вопросительный взгляд.

– С самого детства, – сказала она, – я рисовала корабль работорговцев, тонущий во время пересечения Атлантики.

– Сон?

– Нет. Серия литографий. Все время разные лица. Очень близко, иногда под странными углами. А начиналось все всегда одинаково. Боцман подходит к рабу с докрасна раскаленной цепью, вынутой из ведерка со смолой. Цепь слишком горячая, и он роняет ее на палубу. Палуба загорается. Рулевой бросает штурвал. Матросы задыхаются в дыму. Пузырится лак. Кричат рабы в трюме. Я редко их видела, а если и видела, то неясно, там слишком темно, только разинутые рты и блеск металла. Матросы спускают шлюпки. Они даже не думают о рабах. В трюм льется вода. Корабль исчезает в волнах. Знаешь, что было дальше?

– Не представляю.

– Ничего. Море. Таково мое небытие. Мой предок-раб утонул в Атлантическом океане, и я не родилась.

– Ну с австралийской ветвью твоей семьи все должно быть в порядке?

– Если только транспорт с преступниками не потонул, – она сказала это с австралийским акцентом. – Иногда мне кажется, что я заинтересовалась океаном, чтобы узнать, куда попали эти рабы. На какую глубину они ушли. С недавних пор все рисунки сделаны как бы издали. Уже не видны лица – только тела да рушащийся корабль. Теперь я иногда вижу сон о том, как листаю эти литографии на маленьком вокзале где-то, кажется в Аргентине. Там есть широкая река, равнина, виноградники и заснеженная гора Барилоче. Там всегда осень, листья прилипли к платформе, как марки, и я рассказываю историю этого корабля старику, который сидит рядом со мной.

Они оба получили по небольшому рождественскому подарку. Ей достался хрустальный кролик, ему – походный нож. Он заказал виски.

В таком настроении он был склонен к метафизическим размышлениям. Донн был ему ближе Ибсена. Рай – это как будто тебя выключили. Ты попадаешь туда и растворяешься в ровном свете, без солнца и бурь, без атмосферных явлений. Ровный свет и ровный звук.

* * *
Сомали отличается от остальной Африки. Здесь нельзя встретить голого человека, например. Все закутаны и закрыты. Нету кочевников, тащащих на плече ящик кока-колы, с лицами и грудью, расписанными шрамами. Не болтаются тонкие члены.

А при вступлении в возраст инициации у джихадиста в Сомали требуют совсем немного. Не то что при обряде обрезания у мальчиков масаи. Их не считают мужчинами, если они вздрогнут при прикосновении ножа к головке. А тех, кто сохранил невозмутимость, вознаграждают девушками с ожерельями на шее и английскими булавками в коже, пахнущими козлами и землей. Зады у них обмазаны охрой, а груди твердые, с торчащими сосками. Юноша, который молча перенес обрезание, получает молоко и коровью кровь, нож и копье. Во что бы он ни верил, он будет прыгать и петь как масаи. Если он не отправится в город и не пропадет там, он будет достаточно силен, чтобы много-много дней идти босым. И сохранит эту способность до старости, пусть даже зрение и слух ему к тому времени изменят.

Судьба моджахеда во многом легче, но в чем-то и тяжелее. Гораздо проще спустить курок или нажать кнопку на пульте управления импровизированным взрывным устройством (мобильные телефоны ужасно ненадежны), чем вытерпеть прикосновение ножа, не дрогнув лицом. С другой стороны, стойкость джихадистов в этой жизни ничем не вознаграждается.

* * *
Ночью они шли по вади[13], а грузовик ехал за ними на некотором расстоянии. Утром они спали. Днем, когда собирали лагерь, задул ветер. Вади – это трещина в земле, проделанная водой. А когда вода уходит оттуда, вади достается ветру. Даже закутав лица платками, они ничего не видели из-за пыли. Он пил из грязных ручьев и теперь чувствовал себя совсем больным. Его рвало, он бродил по вади, как англичанин на послеобеденной прогулке, но его никто не останавливал, потому что сбежать было некуда. Когда он ушел слишком далеко, его поймали и привязали ногу к руке. Он мог только подползти к расщелине и помочиться туда, а для всего остального его пришлось бы развязывать. Голова раскалывалась от жары. Змеи не выползали из-под камней, и джихадисты следовали их примеру. Он упал на собственную тень. Он был десантником, одним из тех, кто способен убить боевика голыми руками. А теперь он не мог даже держаться вровень с ними. Он был создан для структур и систем. В оцепенении он смотрел, как солнце карабкается по небу, становясь все ярче, и смягчается к вечеру. Все вокруг было цвета окаменевшего дерева. В сумерках он услышал молитву. Если бы он только мог выбраться из вади, он бы сбежал.

Когда дышать и думать стало легче, он увидел, что вади делится на участки, куда бьет солнце, и участки, куда оно не достает. Они напоминали о словах Дэнни. О странных формах жизни, существующих в трещинах.

Он подумал, что когда-нибудь все великие книги запишут иероглифическим шестиугольным письмом, включая тот пассаж из «Утопии», где его святой предок думает об иссохших пустынях у экватора.

«Действительно, под экваториальной линией, затем с обеих сторон вверх и вниз от нее, почти на всем пространстве, которое охватывает течение солнца, лежат обширные пустыни, высохшие от постоянного жара; в них повсюду нечистота, грязь, предметы имеют скорбный облик, все сурово и невозделанно, заселено зверями и змеями или, наконец, людьми, не менее дикими, чем чудовища, и не менее вредными».

Свет и тень в вади помогли ему понять, как джихадисты видят мир.

– Что значит пустыня для ислама? – спросил он у Саифа, когда стал чувствовать себя чуть получше.

– Что ты имеешь в виду? Пустыня важна и для христиан. Иса был в пустыне.

Он вспомнил болота в сердце Англии:

– Уже нет. Не в Англии.

Он подумал, что противоречивость пустыни создала авраамические религии, а просвещением и развитием христианский мир обязан дождливым дням и ночам. Все дело в погоде. Облака, которые в Англии закрывают звезды. Морось, туманы, штормы, опадающие листья – это все какая-то насмешка над абсолютом, существующим у бедуинов.

В вади росли тонкие деревца, очень старые и твердые, как камень, в их корнях и дуплах жили мыши и пауки. Однажды вечером они прошли мимо баклана, слишком ослабевшего, чтобы лететь. Он сидел на камне и хлопал крыльями, как гусь на ферме. Если бы пошел дождь, он бы выжил, но дождя ничто не предвещало.

Он много думал о сексе. Не о вязке животных, не о подавляемом желании боевиков: вместо этого он представлял себя на танцполе в Кампале. Множество угандийских женщин, вращающих задами, трясущиеся огромные груди; зеркала, сигареты, пиво «Нил» в бутылках, дешевая китайская мебель, пот, все остальные мужчины смотрят футбол по телевизору на дальнем конце площадки, а его оставили одного, он должен удовлетворить всех женщин; это довольно утомительно, но он справляется.

* * *
Один венгерский граф из Трансильвании продал фамильные бриллианты, чтобы финансировать экспедицию в Восточную Африку. Носильщики звали его толстяком. Он купил ружья в Лондоне у «Холланда и Холланда» и покрыл часть расходов на экспедицию, продав бивни слонов, которых он застрелил. Клавиши многих роялей в Вене были сделаны из этих бивней.

Один из современников графа, юный американский хвастун, взял с собой несколько пар перчаток телесного цвета, когда отправился к берегам реки Тина. Он якобы хотел продемонстрировать сомалийцам, как снимает кожу с рук, хотя этому и сложно поверить. Могли ли сомалийцы поддаться на это?

* * *
Когда он думал, что все это делает с ним Африка, ему было проще. Африка – строгая госпожа для белого человека. Если смотреть на плен с такой точки зрения, то это просто очередной вклад в бесконечный процесс исследования Африки: всего-навсего экскурсия. Он не слишком хорошо думал о многих белых исследователях и белых охотниках, поскольку они были жестоки и жадны. Он верил, что служит людям. Если бы он был чуть помягче, то в самом деле мог бы стать мистером Уотером.

вернуться
13

Высохшее русло или речная долина временных водных поток после сильных ливней (араб.) (прим. редактора).

* * *

Previous · Next