?

Log in

No account? Create an account

Галина


ЭТО 404 СТРАНИЦА ПИСЕМ С ЛЕТУЧЕГО В ДОМЕ У ПОСЛЕДНЕГО ФОНАРЯ ЗИМОЙ В ЙОКАГАМЕ.

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

Хотим купить мини печь) первый блин ломом будет, рассуждает Сережка)

* * *

Я жила на Белом море и обратила внимание, что оно всегда белесое, из-за туч и облаков, которые вечно в нем отражены, - в Кемской волости, помнится, одно из самых малых значений солнечных дней в году. Мне кажется, это заметили и назвали Белым.

* * *

Когда мама умерла, вместе с ней умерло столько ее словечков, поговорок, шуток...
Какой то язык из ее детства, вот сейчас вспомнилось, ведь не найдешь в Интернетах ((

Уни буни шуни муни эц крец

Пишу письмо
Гляжу в окно
А там я вижу толокно

И еще что то из воровского языка)
Рази двази тризи ризи пята лата...

Сорву я веточку,
Сорву я витую,
Давай вернем с тобой
Любовь забытую....

* * *

Некоторые иностранцы не понимают,  почему мы, русские, празднуем Старый Новый год.
Если честно, мы сами не  понимаем.

* * *

Светящиеся домишки, Мишки и оленята)

* * *
* * *
* * *
* * *

У Катьки был горб, и она была пьяница.
Это ее не портило.


Я в детстве, еще с учителями, ездила в Москву, прогулялась в Третьяковской галерее.
И вот Третьяковка приехала к нам.
Впопыхах в последний день в наш местный музей собралась самая разношерстная публика.
У самого входа в залы - портреты: щемяще жалкий Петр Федорович Гроота, с небывалыми огромными глазами, Сережка сказал, такие только у царей рисовали, грустный и юный, пятнадцатилетний, с затаенной печалью в этих глазах...

...Волшебная Уварова Рокотова, я долго смотрела , отыскивая тот самый, рокотовский взгляд.
Но он, наверно, весь остался в портрете Струйской.
Зимний садик - в Зимнем дворце, суровая и как будто ироничная девочка на Пасху, Мохова, портреты, пейзажи.

А в последнем зале - портрет святой Екатерины.
Говорят, она было царского рода, не отказалась от веры, за что и была распята. Ангел во сне надел ей на палец божественное кольцо Христовой невесты.

Наша Катька роду была простого, худенькая, низенькая, горб ее прятался за черными длинными косами и правда был поначалу незаметен.
В нашем доме аномалия, у трех женщин горбы. Может, земная ось здесь как то искривляется?
В юности я помню ее непьяной, но какой то уже очень несчастной.
Потом, долгие годы, привет, Галина, на работку?, надо, надо...
Сама она мало где работала.
Я боялась, когда она окликала меня из толпы здоровых пьяных мужиков.
Так и повелось, Катька с мужиками, Катька при мужиквх.
По мнению Люды Б., соседки нашей, они и сгубили ее, кто то из них толкнул ее в спину, она упала, разбила голову - не знаю... криминала в ее смерти не углядели.

Люда и Миша, "ее подберезовик", часто гоняли пьяную Катьку, больно много она им делала дел в подъезде.
Они и убирали за ней. А больше грехов за ней не водилось.

Михаил, не Миша-подберезовик, а Архангел, который поднял ее с Земли, со снега, сказал мне потом, что ж у вас во дворе старушки пьяные валяются? А говорите, пьяницы не наследуют Царства Божьего.
Катька никогда не была в Третьяковке, наверно, она нигде не была, кроме родной нашей округи, и я уже не помню ее лица, осталось только смутнейшее воспоминание детства, как воспоминание о тех самых глазах рокотовских женщин..

* * *

Моя Лента друзей интереснее, чем топ)

* * *

Мужчины никуда не любят ходить. Им бы кино , поесть и спать)
А женщины терпят.
У меня вот в планах, сходить в парк Зоолесье, на выставку Третьяковки, 18 век, впервые у нас, на инсталляцию Погружение, купить столик, люстру. В кино год не были...
А все выходные Мегого (((
Думаю, может, наоборот? Хотя...

* * *
* * *

Печально, сказала она, что когда нибудь и тени наших тел не останется на Земле...
Наша цивилизация, пирамиды,  наши дома, корабли, даже метральты, даже наша способность летать, все безвозвратно исчезнет. Все, к чему мы шли сотни миллионов лет.
Но, может быть, возразил он, там, где мы сейчас, возникнет новая жизнь. Что значат миллионы лет нашей цивилизации по сравнению  с миллиардами, отпущенными Земле и Солнцу?
Но какой нибудь вселенский катаклизм, и что останется после нас? Хрустящие кости, белый мел наших тел под ногами - или под лапами неизвестных нам рептилий или потомков каких нибудь теплокровных вроде этого. Она поднесла поднятого с земли зверька к груди. Тот был мягким и пушистым и кажется с довольно смышленными глазками в расщелинах лупообразных век...
Возможно, так и будет, думал он.
Кто мы во  Вселенной? Наши непрекращающиеся войны, голод, насилие всех сортов, рабство, мертвые океаны, отравленный воздух, исчезающие леса. За сотни миллионов лет эволюции - ненарушимая тишина неба. Возможно, из-за опасности сообщить о себе более развитой враждебной цивилизации и быть уничтоженным ею. Или оттого, что мы пытаемся общаться в среде, которая гасит все сигналы и не можем выйти на тот уровень, где голос разума пронзает бесчисленные миры, обители неведомого Бога...
Они шли  побережьем некогда цветущего, а теперь медленно покрывающегося коркой льда Южного материка.
Печальные звезды сквозь яркие всполохи метеоритных дождей  светили им вслед, переливаясь на похожей на скафандры воображаемых пришельцев, покрытой  змеиной чешуей коже, и морось прибоя оседала на их дивных, длинных, вытянутых вперед, мордах...
***
- Я нашел! - проорал палеонтолог.
- Кости динозавров, много! Целое кладбище! Эй, Вилли, Энджи, спускайтесь сюда, мне нужна помощь!

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 38


С политической точки зрения, джихад выдыхается со своими аргументами, методами, отвлекающими маневрами и появлением агитаторов среди других агитаторов. Как в дни агонии анархизма.

В теннисе будущее определяет прошлое: финальное положение ракетки определяет движение мяча. Все зависит от завершения. А в современной политике нет завершения. Это очевидно по неспособности политиков справиться с глобальным потеплением и болтовне философов о потерянном поколении.

Тысячи нелегальных мигрантов, которые путешествуют морем, превратятся в миллионы. Когда суденышки и плоты повернут назад или утонут, что обязательно случится, то же случится и с авторитаризмом. Начнутся расовые беспорядки. Стены, которые уже строят, станут выше и сомкнутся в лабиринт. И он – один из тех, кто кладет кирпичи. Он заметил это в британских посольствах в Африке: по новому закону африканец, желающий получить визу для въезда в Соединенное Королевство, может встретиться только с мелким чиновником из местных, но никогда – с британским консульским работником.

Конечно, ничто из этого не подтверждало идеи Дэнни о перезагрузке человечества, в ходе которой исчезнет всякое генетическое разнообразие.

* * *
Один из признаков морских созданий – их постоянное движение. Ни горе, ни что-либо еще не способно их остановить. Тунец, помеченный на Мартинике, был выловлен пятьдесят дней спустя в Бросундете, Норвегия, рядом с рыбачьим городком Олесунн.

Клюворылы ныряют, прикасаются к сердцу моря и всплывают снова. Вырываются подышать на свет и снова уходят в глубину. Это похоже на Вознесение. Христос поднимался из ада по всем видимым небесам на самый верх, к Богу.

Латинский термин для Вознесения – ascencio, он предполагает, что Христос оторвался от земли собственным усилием, оставив на камне следы ног.

* * *

Она взяла с собой карманный калькулятор, цифровой фотоаппарат, блокнот, мягкий карандаш, термос кофе и упакованный ланч из хлеба, сыра и салями, купленный в супермаркете в Исландии. Том выдал ей сборник музыки, чтобы поставить на борту.

Стояло ясное утро, море оставалось спокойным. Штурман влез первым, потом второй ученый, потом уже она. Двое мужчин, одна женщина. Она надела те же кроссовки, в которых бегала по дорожке. Поднялась по трапику и спустилась в люк.

Глубоководный аппарат представляет собой никелевый шар с толстыми стенками. Необходимость декомпрессии отсутствует: внутри поддерживается постоянное давление в одну атмосферу. Стены покрыты датчиками и переключателями. Имеется три смотровых окна и три мягких скамейки. Пахнет отбеливателем и немного болезнью. Коврик под ногами очень тонкий, коричневый и лоснящийся: такие обычно встречаются у входа в тюрьму или военное учреждение. Она натянула лыжную шапочку. Люк закрыли и загерметизировали.

«Нотиль» лебедкой спустили с борта и опустили в Гренландское море. Треск цепей, финальная проверка – и погружение. Цвета менялись, как меняется цвет неба для ракеты, запущенной в космос, хоть и при другой плотности всего: темно-синий, чернильный, черный. Она разглядела гольца, морскую звезду и стайку мелких креветок. Аппарат начал дышать. Кислород загонялся внутрь, а диоксид углерода, который они выдыхали, очищался литий-гидроксидным фильтром. Самое большое окно предназначалось для штурмана. Ее окно было размером с экран ноутбука. Она прижалась лицом к толстой кварцевой панели. Ей хотелось почувствовать, как дрожит вода снаружи. Она почти ничего не видела – лучше уж было ориентироваться по камерам. Но все-таки ей было очень важно смотреть своими собственными глазами. Она смотрела в темноту, а темнота смотрела на нее.

Атомные подводные лодки не имеют окон и пробираются по воде не рискуя всплывать. Только слушают, сами не издавая звуков. А глубоководный аппарат – наоборот. Он создан, чтобы смотреть. Именно с борта «Нотиля» люди осматривали корпус «Титаника».

– Дэнни, включи музыку, – попросил немец Петер.

– Это же дрянь от Тома, – возразила она.

– Нам придется провести вместе весь день, – заметил штурман, которого звали Этьен. Пришлось поставить подборку Тома. В первой песне бесконечно повторялась строчка «Я путешествовал по свету и семи морям».

Этьен запустил бортовой движитель. Они погружались все ниже и ниже. Вода смыкалась над головой. Шестьсот семь метров… шестьсот тридцать четыре… вышли из мезопелагического слоя… вошли в батипелагический. Когда-то юрисдикция государства распространялась на глубину в пять фатомов, до корабельного киля, до якоря. Поле Энки лежало на глубине три тысячи сто тридцать три метра – тысяча семьсот сорок один фатом.

Шар был слишком мал, чтобы встать. Через час у нее затекли ноги. Она стерла скопившуюся от дыхания влагу с окна и выглянула наружу. Оставался еще час спуска.

– Этьен, не могли бы вы выключить свет? – попросил Петер.

– Весь?

– Да, пожалуйста.

Все человеческое исчезло, осталась только подсветка выключателей и тревожной кнопки. Вода ожила, засветились биолюминесцентные рыбы и угри. Сальпа и медузы закружились в почти дискотечных огнях, когда «Нотиль» их задел. Здесь, внизу, все переговаривалось с помощью света: это самая распространенная форма коммуникации на планете. У самых слабых рыб самые яркие фонарики. На одной рыбе была целая кольчуга из серебряных цепочек, отражающих свет. Еще один способ защиты – прозрачность. То есть испускание красного света, чтобы казаться черным и стать невидимым. Или можно наполнить желудок чернилами и исчезнуть таким образом, как будто проглотив магическое кольцо.

На этой глубине они двигались медленнее. Как в песне Рэя Чарльза, которая как раз играла. Вот и мы, она снова в городе…

– Это ты, Дэнни, – сказал Петер.

– Тебе виднее.

Темнота была такой непроглядной, что она вспомнила о летних сумерках в Лондоне.

Они погружались.

– Можно включить свет? – попросил Петер.

– Конечно, – отозвался Этьен.

Все засветилось. Сверкнул значок с золотым дельфином на шапочке Этьена.

Шар скрипел. В микрофонах слышалось потустороннее завывание, стуки, плач, крики, вопли и выстрелы. Стенки замерзали и на ощупь становились влажными. Она почувствовала запах мужчин – наверняка они почувствовали ее запах. Стерла конденсат с иллюминатора локтем. Девятьсот двадцать один метр… Тысяча сорок три…

– По левому борту! Люминесцентные кальмары! – крикнул Петер.

Они нависли над монитором. Она увеличила изображение с камеры.

– А ты прав.

Белые кальмары были как будто инкрустированы изумрудами и аметистами. Огромный сапфировый глаз разглядывал их, а крошечный глазок прятался глубоко в теле, как гениталии. Они плыли под углом сорок пять градусов, чтобы использовать оба глаза.

Петер был тонкий и гибкий, с вьющимися волосами – активист движения «зеленых». Этьен обладал классической внешностью и римским носом. Священнослужитель, пребывающий в полном восторге от жизни или от самого себя.

– Думаю, ты можешь представить мертвого кита, тонущего прямо перед нашим окном. Он падает резко вниз, вот так, – он показал рукой, – какой пир для обитателей глубин! Только подумай о массе червяков и вшей в желудке!

Тысяча восемьсот тридцать метров… тридцать два… Если бы над ними затонула вся Британия, пик Бен-Невис не увидел бы дневного света.

Мимо проплыли медузы с прозрачными пульсирующими желудками. Океан был голоден. Пасть. Могила.

У клюворыла случился сердечный приступ в Лигурийском море, и он умер. Он утонул, и его голова раскололась о стенки подводного каньона. Щеки тут же облепили бактерии. Червяки, крабы-пауки и все прочие создания, способные прокормиться одним позвонком. Большеротый угорь может за минуту сожрать вес, равный своему собственному, а потом неделями ничего не есть.

Глаз одной рыбы занимал половину головы. Другая рыба была смертельно бледной, и ее морда выглядела как губка, которую истыкали карандашом. Каждая дыра была датчиком, отслеживающим любое движение рядом.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 39

«Нотиль» остановился в холодном слое воды. Перевернулся килем кверху, выровнялся, вздрогнул и снова пошел вниз. Термальные слои – как лестница, идущая вниз. Подумав о термальных слоях, она представила себе литографию с кораблем работорговцев, застрявшим в одном таком слое и не способном погрузиться ниже, вечно несомом куда-то Североатлантическим течением. Огни залило водой, стволы орудий и легкие полны водой, а души моряков живы.

– Страшно, – сказал Петер. Они говорили о глубине. – Я имею в виду, что ад вполне может находиться здесь. Это предопределено эволюцией.

Этьен полагал, что – если говорить в геологических терминах – человек считается короткоживущим видом.

– Мы вредные. Мы очень быстрые. Такие макароны для эволюции.

– Лапша быстрого приготовления, – предложила она.

Если планета продолжит вращаться, если на ней будет вода, глубина останется прежней до конца времен. Мгновенно приготовленная и мгновенно исчезнувшая. Если бы человек хоть как-то осознавал масштабы, он бы умер от стыда. Его спасение в том, что он все отрицает. Ей самой казалось, что homo sapiens находится то ли в начале очень долгого путешествия, то ли в конце очень короткого. Если его ждет настоящая одиссея, то история со времен шумеров будет поистине бесценной. Если это была короткая прогулка, следы человеческой жизнедеятельности – мусор.

– Даже миллиарды людей, проедающих дорогу сквозь коров, яблоки и прочее, не могут сравниться со здешней жизнью. Ее невозможно уничтожить. Она кормится смертью – даже меньше, чем смертью. Она меняется и двигается дальше, в еще более горячую воду.

* * *
Многое зависит от способности ученых манипулировать микрожизнью. Возможно, в будущем микроорганизмы будут помещены в углубления на поверхности отражающего свет шара, чтобы оживить его. Узнав, как возводить купол над камнями и как управлять гравитацией, чтобы она нас не ослабляла и не вызывала тошноты, подавленности и депрессии, мы сможем превратить снабженную жизнью Луну в корабль. Она, разместившись в центре водяного шара размером с Сатурн, поплывет в космосе, как миниатюрная Апсу. Мраморный шарик внутри мраморного шарика.

Задачи нового мира похожи на задачи, встающие на дне морском. Нужно спрятаться от хищника, найти еду и найти партнера.

* * *
Понятно, что всегда хочется вернуться назад, в страну чудес, где цвета такие яркие, как платье дамы червей, извлеченной из новой колоды. Но возвращение – это воскресение. Не самая распространенная штука. Возможно, она вообще за пределами теории вероятностей.

Нельзя со всей уверенностью говорить о душе, но совершенно очевидно, что нашим телам предстоит разложиться. Прах наших тел может стать частью лошади, осы, петушка, лягушки, цветка или листика, но на каждое такое мыслящее создание приходится целый квинтиллион микроорганизмов. Гораздо вероятнее, что большая часть нашего тела станет простейшими, а не, скажем, огромной мышью-полевкой.

Скорее всего, рано или поздно, часть каждого из нас, которую перенесут ветра и реки (или море, которое затопит кладбище), обретет новую жизнь в трещинах морского дна, гидротермальных источниках или лужах расплавленной серы, где обитают циноглоссовые рыбы.

Вы окажетесь в Аиде, где пребывают души умерших. Вы погрузитесь в забвение, в реку Лету, вода из которой стирает память. Вы начнете свою жизнь не в утробе матери. Это будет погружение. Вашей жизнью станут кипящие источники и бессчетные орды безымянных микроорганизмов, которые не имеют формы – потому что они основа любых форм. Воскреснув, вы осознаете только, что вы – фрагмент чего-то, однажды существовавшего и уже не мертвого. Иногда это будет удар током, иногда – кислота, которую вы будете есть, или невыносимый жар под вами. Вы будете драться и совокупляться с другими клетками в темноте целую вечность, и ничего не изменится. Аид – это высшая степень простоты. Он стабилен. А пока вы – падающая башня, невероятно юная с точки зрения эволюции и привязанная к сознанию.


* * *
Он смотрел, как на склоне горы с пещерой джиннов скачут ягнята. В экологическом будущем даже жар, выделяющийся при кремации, будет использоваться в качестве источника энергии. Его собственная жизнь в Сомали – мрак и лишения, голодающие сомалийцы, растерзанные вади, его неудача в качестве представителя просвещения (в этом он убеждал сам себя) – покажется людям будущего полной приключений. Они будут завидовать – они, жители мира, где каждый младенец регистрируется при рождении и получает вживленный в кости имплант, позволяющий следить за ним.

В одном из писем Дэнни писала, что ей неожиданно очень понравилось приглядывать за чужой собакой. Гулять с ней, вычесывать, пытаться понять ее настроение по выражению морды, прежде чем погрузиться в размышления о новых людях, которые появятся в ближайшие десятилетия:

«Интересно, будет ли в нас что-то от Дженни? Глаза, виляющий хвост, желание угодить? Наверное, нет. У нас будут новые мышцы и связки, новая кожа, новые глаза и уши. Какой там девиз у Олимпийских игр? Быстрее, выше, сильнее? Это девиз хищника. Мы станем змеями, ястребами и акулами. Этому мы будем обязаны частично генной инженерии, но в основном технологии. Металлические экзоскелеты и все такое. Выше прыгать, лучше защищаться. Нужно найти способ загрузить человеческую память в центральный процессор…»

Потом она заговаривала о городе и планах на отпуск, но снова возвращалась к прежней теме:

«Люди, которые откажутся от апгрейда, закончат свою жизнь в кемпингах и диких лесах. Они станут медленными и слабыми по сравнению с другими. Со временем они превратятся в диковины, в экспонаты, как голодающий художник Кафки, который умер в клетке, и его заменили пантерой».

Вместо мозга у него было какое-то белое вещество: спермацет или галантин. Сцены, проплывающие у него перед глазами, стали яркими и живыми. В очередной раз представив себе Новую Атлантиду, он увидел очень важный забег на ипподроме, так похожем на ипподром в его родном городе в северной Англии: плоская лужайка, которую использовали со времен его величества Георга III, – он вдруг подумал, что названия деревень Новой Атлантиды звучат по-англосаксонски, и это естественно, поскольку англы и саксы пришли из страны, очень похожей на этот далекий остров. Их язык впитал в себя влажную землю, сточные канавы у подножия гор, склоны и холмы. Луга и долы, болота и пустоши в Новой Атлантиде были такие же, как в Англии. У сомалийцев должны быть похожие слова. Земля, по которой он проехал на грузовике, была раскалена, лишена воды и безымянна – для него. Только вади, одинокие деревья да тень бесплодных земель.

Бывали дни, когда перед дождем дул резкий ветер, и ему приходилось закреплять свою сетку камнями. Бухта становилась нефритовой, а крабы в панике бегали по скользкой глине берега. Вода поднималась, в лесу раздавались крики и выстрелы.

Почти все его трезвые мысли были о людях, которые давно умерли. Он мечтал снова оказаться в Англии, пройтись по опушке леса… Боже, хватит. Он хотел быть с ней. И все. Неважно где. Его учили не думать о том, что могло бы быть, но сейчас он находился среди мучеников и постепенно уходил туда, где не было места смерти, – только жизни и ей. Такая красивая, такая сильная, такая настоящая, такая… его. Больше всего ему хотелось сжать ее в объятиях. Он почти ощущал ее руки, рубашку, плечи, свою голову у нее на груди; он всхлипывал, как бывает во сне, когда плачешь не стыдясь этого. Он вспоминал каждое слово, каждое ощущение – и пытался осознать их. И радость. Радость он испытывал и так, не пытаясь ее восстанавливать. И она чувствовала то же самое. Она говорила это в письмах – всегда бумажных, от руки. «Чтобы ты не мог стереть письмо».

* * *
Но смерть безжалостна. Смерть – прилив, который смывает сознание. Абсолютный ноль, останавливающий любое развитие. Поэты называют океан могилой, а вот ученые считают его маткой. Тихо истлеть или трагически погибнуть на утренней заре… погребение в море – отличный компромисс. Зашьют меня в койку, швырнут в глубину… Ты хочешь, чтобы тебя похоронили или выбросили на глубину в пару саженей, на риф, и ты бы лежал там, пока твои кости не превратятся в кораллы, и чувствовал, как море превращается во что-то странное и оживленное?

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 40

* * *
Около года назад – казалось, что прошла целая жизнь, – его пригласили на ужин на ферму неподалеку от горы Кения. Ужин был очень хорошо организован, но настроение у всех было подавленное: член одной европейской королевской семьи, друг хозяев, лежал тяжелобольной в своем дворце с видом на Северное море. Он пообещал – в каком-то юнгианском порыве или из желания совершить экстравагантную выходку, – что, по возможности, в момент смерти его душа перевоплотится, в демона и появится перед друзьями. Когда подали главное блюдо, на веранде появилась птичка с карминной грудкой. Никто из присутствующих раньше таких птиц не видел. Птичка не полетела на соломенную крышу к птицам-ткачам, а уселась на вазу, стоявшую перед хозяйкой. Посмотрела на нее, по-птичьи наклоняя головку, а потом облетела остальных.

– Боже мой, это Бернард! – сказала хозяйка.

Никто не ответил.

– Бернард! – воскликнула она.

Птичка пропела короткую трель, поклонилась и упорхнула.

– Простите, я должна позвонить в Европу, – извинилась хозяйка.

Разумеется, ей сообщили, что принц умер несколько минут назад.

Кем он станет в минуту смерти? Если он сможет явиться Дэнни, пусть это будет маленькая африканская сова, промелькнувшая перед иллюминатором. Если он сможет только подать какой-то знак, сигнал из потустороннего мира, он вернется к ней в виде надписи, которую она сделала на форзаце одной из его книг. Отрывок из книги Иова:

«Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это?»

Он сообщит что-то и семье, и друзьям, но библейский отрывок станет знаком для нее.

Кааба – пустое пространство, к которому мусульмане обращают свои молитвы. Хоть он и был скептиком – католик, англичанин, мечтающий о Новой Атлантиде и продуваемом ветрами Колледже Всех Душ, – при мысли о Каабе его пробирала дрожь. Если бы он имел возможность сверхъестественным образом дать ей совет, он бы сказал найти Царствие Небесное и изучать микроорганизмы там.
* * *
Он умывался, стоя по колено в воде. Омовение без внутренней гармонии и без предварительного греха. И он увидел это за несколько секунд до удара. Курносая морда была выкрашена в тот же малиновый, который носили на правом рукаве бойцы Первого парашютно-десантного. Его цвет. Она пришла за ним.

Она неслась к земле. Джеймс застыл на месте. Он подумал вдруг о карусели – а цвета полка все неслись и неслись на него, вращаясь. Карусель, карусель, кто успел, тот присел…

Она сверкала. Она горела с хвоста. Невероятное творение. Такое человеческое, такое американское. Ее выпустили с подводной лодки у берегов Сомали. Вязкость воды на глубине, ослабевание движителя в воздухе, вес взрывчатых веществ, кориолисово ускорение на экваторе – люди и машины учли это все. Невозможно было в последнее мгновение не разглядеть в ракете нечто большее.

Пулеметы вспыхнули.

– У меня кровь! – крикнул кто-то по-арабски.

Прозвучал последний крик:

– Аллах акбар!

Он нырнул в воду и устремился ко дну. Сложение, вычитание. Мозг замер, как колесо рулетки. Последняя мысль, особенная и святая, была о шерстяном рынке из Ленглендовского «Видения Петра Пахаря». Торговцы вином кричали: «Вино из Эльзаса! Вино из Гаскони! Рейнские вина!»

Поверхность взорвалась, как сверхновая. Берега бухты подбросило к небу. Шум был настолько громким, что показался тишиной. А вторая платиновая вспышка превратила тела в пыль.

Солнце неслось по небу, звезды неслись еще быстрее – но не так быстро, как тело юного Мора всплывало на поверхность. Он выплыл на воздух, в кровавую бурную воду, с вареными крабами и мучениками. Он увидел смерть, утонул снова – и поплыл от земли, к бони, к Кении. В конце концов, его погружение оказалось неглубоким.

* * *
Три тысячи восемьдесят восемь метров… три тысячи сто двадцать…

– Смотрите, Дэнни, – с чувством сказал Этьен, – это Энки.

Они медленно двигались к столбу размером примерно с офисное здание. Над ним дымились горячие источники – как будто целая толпа турков устроилась внутри и выпускает сигаретный дым из ноздрей.

Столб походил на творение Гауди. Изогнутый, весь в каких-то бугорках, кое-где грязно-рыжий из-за окисления, кое-где черный или даже белый – где его покрывал ковер бактерий. На краю источника отплясывал какой-то рачок. Покачивались кольчатые черви, похожие на толстые члены. Лепились к стенкам мидии и другие двустворчатые моллюски. Плавали слепые рыбы. Турки сидели очень тихо и курили.

Проведя у подножия столба некоторое время, Этьен поднял «Нотиль» и повел его к трещине у морского дна. Там не было ни огня, ни жара. Магма застыла. Свет почти не пробивался сквозь тяжелые хлопья морского снега. Бессмысленно думать, будто бездну можно осветить йодидом таллия. Она взволнованно думала, что места, где мы как вид вынуждены будем жить, ужасны. Нам придется заселить не те края, для которых мы эволюционировали, обживаться в них, защищать свои тела титаном и другими материалами. Она всем телом ощущала металлическую клетку вокруг. Затхлый воздух, пот Петера и Этьена, запах рвоты и отбеливателя…

Этьен осторожно посадил «Нотиль» на край трещины. Они протянули манипулятор, чтобы снять изнутри соскоб бактерий. Она поерзала на скамье, и аппарат, в свою очередь, заворочался на мягкой кремниевой глине, на диатомовом иле из мертвых созданий, которых на земле используют для полировки.

Этьен выключил прожекторы.

– Тестируем системы.

Они не разговаривали, слышался только звук дыхания. Она прижалась лбом к стеклу. Снаружи чернота вливалась в черноту. Боже мой, она никогда не видела таких… захватывающих красок. У нее вдруг закружилась голова – так сильно, как не случалось с того дня, когда она попыталась войти вместе с Джеймсом под сень деревьев у отеля «Атлантик». Она почувствовала, что «Нотиль» слишком близко к краю, что они качаются и скоро упадут в преисподнюю. Она чувствовала, что «Нотиль» сейчас сломается, и они трое упадут, и она сама свалится в дыру, как Алиса, но не попадает в страну чудес. Ее тело, ее душа мгновенно исчезнут без всякого шанса на вознесение, и то же случится с Петером и Этьеном. Все трое превратятся в химический бульон.

Ты поднимаешься в небо или падаешь в ад. Ракетой уходишь в космос или тонешь на корабле с рабами. Бескрайнее море Апсу несет в себе гораздо больше смысла, чем любое астральное царство, изобретенное великими религиями. Почему бы за пределами Вселенной не течь морю, по которому плывут звезды?

Она всегда восхищалась мускулатурой балетных танцоров, но понимала, что и она состоит из жидкости. Плавательные пузыри рыб взрываются и вылезают изо рта при подъеме сети. Сальпа размягчается, умирает и мгновенно расползается на воздухе. Все живые существа так или иначе разлагаются. Остается только вопрос, куда деваются элементы тела, и получается ли из них что-нибудь новое. Масштаб жизни на глубине, ее сложность и самоорганизация позволяют предположить, что она миллионы лет поглощала тела умерших на земле, смытые в море дождями и реками. Говорить, что проклятые души корчатся в агонии, пока черти и демоны тыкают их вилами, а другие, со слабыми дряблыми телами, бросают души на сверкающий обсидиан, – пожалуй, слишком драматично.

По-своему здесь довольно спокойно. Здесь нет ни штормов, ни волн, и вода всегда неподвижна. Поет ли бездна? Отсюда, снизу, поверхность воды похожа на небо. А с неба земля наверняка выглядит бушующим морем, мрачным воздушным адом. Люди живут между мирами, им неведомо, где свет, а где тьма.

Она сосредоточилась. Мягко светились выключатели – как знаки «не курить» в старых самолетах ночью; ассоциация с прежней жизнью, комфорт коллективного знания, общая ностальгия. Она видела Этьена, склонившегося над мониторами. Головокружение ушло. Она снова чувствовала себя в настоящем.
– Отлично, – сказал Этьен. – Давайте наверх?

И эпитафия из римского поэта Горация:

Утопишь глубже – выникнет краше он.

___________


Благодарности

Мне хотелось бы вспомнить:

агента Генерального директората внешней безопасности Франции Дэнни Аллекса, захваченного группировкой Аль-Шабаб в Могадишо 14 июля 2009 года. На момент написания книги он все еще находился в плену;

сотни моряков и яхтсменов, попавших в руки сомалийских пиратов в море и с тех пор не подходящих к побережью Сомали на расстояние выстрела;

Аишу Духулову, которую забили камнями в Кисмайо 27 октября 2008 года. Ей было тринадцать.

Я благодарю:
Океанографический институт в Вудс-Холе, Колумбийский университет и Швейцарскую высшую техническую школу Цюриха, ученые которых терпеливо и совершенно блестяще вводили меня в мир океанографии;

моих друзей из великого сомалийского народа, всегда принимавших меня в тяжелые дни;

газету The Economist, которая позволила мне следить за этой историей;

Тасманский центр писателей, где была написана большая часть этой книги.

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 36

Вечерами его водили умываться на берег бухты. Он смотрел на мальчишек, ловивших крабов. Они почти ничего не весили, но все равно проваливались в липкую глину по пояс. Длинными загнутыми палками они шуровали в крабьих норах. Стоило крабу напасть на палку, ее быстро вытаскивали. Одно движение, не позволяющее крабу сорваться и снова зарыться в глину. Крабов держали за задние ноги. Один из немногих случаев, когда он видел, чтобы эти парни смеялись. Они держали крабов подальше от себя и смотрели, как те ловят воздух.

В результате он стал мужчиной, состоящим из тумана и не способным найти твердый берег. Вокруг жужжали мухи и пчелы. Он хотел покончить со всем этим и окунуть голову в воду. Было довольно тихо. Он представил себе боевиков в воде. Большинство из них не умело плавать. Они бы захлебывались, молотили руками, не продвигаясь вперед, пенисы у них бы сжались, как морские коньки, а вода заливалась бы в открытые рты.

В темноте тлели горящие угли. Он различал двигающиеся губы. Кто-то что-то вскрикнул, другой велел ему заткнуться. Шел богословский диспут. Говорили о мученичестве.

Однажды ему разрешили посидеть у костра вместе со всеми, когда Саиф рассказывал о шейхе Ахмеде Салиме Сведане, погибшем во время американского налета на Пакистан. Да благословит его Аллах.

Он улыбнулся. Шейх был кенийцем, который занимался транспортным бизнесом в Момбасе. В Аль-Каиду его завербовали через футбольную команду, во главе которой стоял Усама аль-Кини. Команда собирала молодых людей из бедных семей, которые не имели работы и денег, чтобы жениться.

* * *
Кормовой ангар был достаточно велик, чтобы там поместился вертолет. «Нотиль» покоился внутри. Играл французский рок.

Очередь была ее – ей выпало нырять утром, – но она откинулась назад и предоставила все команде. «Нотиль» нырял по сто раз в год, и приготовления к погружению давно стали рутиной. Аппарат промывали пресной водой, чтобы избежать коррозии, а потом тщательно все проверяли: клапаны, радиосвязь, компьютеры, поплавки по бортам, научные образцы в корзинах, бутылки с патрубками, камеры, тепловизоры и манипулятор, механическую руку, которая протянется вперед, чтобы взять очередной соскоб. Когда они проверяли освещение, ей показалось, что в ангаре приземлилось НЛО.

– Профессор Флиндерс? У нас все готово.

Она проверила загрузку. У нее был собственный контрольный список. Пробежавшись по нему, она улыбнулась:

– Отлично. Спасибо.

Она подарила им несколько бутылок вина, и они вышли из ангара, выпили и закурили. Небо, пронизанное золотыми прожилками, казалось огромной драгоценностью. Снаружи делали барбекю. Жарили рыбу, пойманную на лески с крючками, вывешенными по бортам. Она съела стейк из лосося, салат и багет и запила все это вином. Все говорили по-английски. Норвежский ученый разливал по стаканам аквавит. Сейчас бы ей в кого-нибудь влюбиться, сейчас, когда вокруг огромная, всеобъемлющая Арктика. Но она чувствовала себя только половиной целого и больше не интересовалась другими людьми.

* * *

Она сосредоточилась. Ей предстояло провести долгие часы под водой, и ей хотелось мыслить как можно четче.

Под палубой глубоководного аппарата был красный рычаг, который следовало потянуть в экстренном случае, чтобы произвести аварийный сброс поплавков и выбросить аппарат на поверхность. Погружение ни в коем случае не увеселительная прогулка. «Нотиль» мог застрять. Сломаться. Тогда ее поднимет вверх хлынувшая вода и ударит о верх аппарата. Холод запустит в ней тот же звериный рефлекс ныряния, который работает у тюленей. Сердце забьется медленнее, кровь зальется в грудную полость, чтобы уберечь легкие, и инстинктивное желание открыть рот и вдохнуть станет сильнее знания о неминуемой смерти. Она откроет рот, и гортань сожмется. Нос и горло заполнятся водой. Легкие закроются, и она умрет от ацидоза и гипоксии. Бледное утопление. Голова откинута назад, а в стеклянных, похожих на кукольные, глазах застыл ужас.

* * *
Саиф приобрел привычку по вечерам лежать рядом с Джеймсом и разговаривать. Наиболее красноречивое его выступление касалось планов постройки в Джидде самых высоких зданий в мире.

– Ты бывал в Нью-Йорке?

– Да, – ответил Джеймс.

– Будет лучше. В два раза выше башен-близнецов! Такой чистоты в мире еще не бывало. Ислам и будущее смешаются в небе. В лифтах будут читать религиозные стихи. Можно будет посмотреть на закат на первом этаже, а потом подняться наверх и посмотреть его снова.

В основном Саиф проповедовал мученичество.

– Я надеюсь скоро умереть, – он высосал шкурку манго. – Я хочу этого. Думаю, тебя тоже убьют. Именно поэтому я хочу обратить тебя в ислам.

– Нет, – твердо сказал Джеймс.

Не было ни одного шанса, что он примет ислам. Это был вопрос даже не веры, а всего устройства жизни. Человек живет три раза по двадцать лет и еще десять – меньше, чем кит, меньше, чем австралийский ерш, и единственный способ примириться с собственной смертностью – сделать что-то, что переживет тебя. Поле, очищенное от камней, ювелирный шедевр, памятник, машину. Каждый человек верен тому, что знает. Даже бродяги борются за свою жизнь. Жизнь казалась слишком короткой, чтобы отрекаться от англиканского приходского храма, когда-то католического, с могилами рыцарей, подушечками для коленопреклонения, цветочными гирляндами и медным аналоем в форме орла. Тишина таких мест – древние ворота, кладбище, луг, болото – давала ему чувство принадлежности. Он был верен им. Слишком поздно отрицать английский канон, от Чосера до Диккенса, поэтов Первой мировой войны, Грэма Грина, стучащего на машинке в тумане и мороси… Он уже говорил это раньше, офицер разведки, путешествующий по всему миру, говорящий по-арабски, много читающий: если его призывали крестовые походы – а Саиф звал к обратному – он становился крестоносцем. Если ему придется погибнуть от рук фанатиков, он хотел бы остаться с теми, кого любил и кто любил его.

Вокруг них летали птицы, блестели серебристые плавники тарпонов, бродили слоны. Шумел прилив. Если везло, шел дождь. Сам собой вставал вопрос рая. Саиф не говорил о встречах с гуриями для тех, кто принял мученическую смерть в Рамадан (к которой готовился и он сам), зато рассказывал о соловьях, благоухающих цветах, зеленых лугах. Рай был персидский и совершенно неубедительный, тем более в передаче саудийца, который из всех садов мира видел только полоски травы на задворках отелей и офисных зданий Джидды и Эр-Рияда, которые перед рассветом поливали сточными водами. Саиф, лев, был гораздо счастливее в вади, где ел верблюжье мясо, поскольку жизнь там была намного спокойнее. Молитвенный коврик и песок и дни, постепенно нагревающиеся и остывающие.

* * *
Английские католики часто называют «Книгу мучеников» Фокса протестантской пропагандой. Некоторые даже соглашаются с иезуитской точкой зрения, то есть почитают ее «огромной навозной кучей вонючих мучеников».

Джон Фокс был фанатиком, но при этом добрым и достойным человеком, хорошим другом. Он учил детей Генри Говарда, графа Суррей, который был казнен за измену в тысяча пятьсот сорок седьмом году. Среди этих детей был Чарльз, командовавший английским флотом в битве против Непобедимой армады, Томас, четвертый герцог Норфолк, Джейн, графиня Уэстморленд, и Генри, граф Нортгемптон. Несмотря на близость к католику Говарду, Фокс стал приверженцем культа Девы Марии. Он бежал из Англии во время правления королевы-католички Марии Тюдор и жил в бедности среди протестантов Антверпена, Роттердама и Франкфурта. Он написал первое свидетельство о христианских мучениках в Женеве, особое внимание уделяя мученикам-протестантам, и вернулся в Англию, когда на трон взошла Елизавета. Соборы и богатые церкви покупали эту книгу, и епископы, и просто священники. Фокс стал литературной знаменитостью. Позднейшие издания «Книги мучеников» достигали тысяч страниц и содержали описание смертей всех мучеников, настолько педантичное и подробное, что ни одному джихадисту такое даже не снилось. Конечно, если бы стандарты мартирологии задавались Аль-Каидой, Фокс по сравнению с ней показался бы заслуживающим доверия историком.
* *
Он был английским католиком, и редкозубое упорство Саифа его не пронимало. Он происходил от святого Томаса Мора, а по материнской линии – от блаженного Уильяма Говарда, казненного в ходе папистского заговора Титуса Оутса и беатифицированного папой Пием XI. Он уважал Донна, читал республиканца Мильтона и восхищался своими предками, не предавшими церковь, а также следовавшими после них капитанами-китобоями, юристами, фермерами, священниками и викариями, иезуитами, работавшими в английской миссии и похороненными в Риме, монахинями-бенедиктинками из монастырей Лёвена и Камбре, колониальными чиновниками, репортерами, шпионами, работавшими на Рим и Лондон. Его отец был Томасом Мором XVI.

Господь поможет ему. Он – влага, изливающаяся в песок.

Он хотел бежать, как французский офицер разведки в Могадишо, который ушел от своих похитителей, пока те спали, и бежал босой по ночным улицам полуразрушенного города, пока через несколько часов не добрался до безопасной Виллы-Сомалии, служившей президентским дворцом Переходного федерального правительства Сомали.

Англия потеряла его, как и Британия. Все вокруг было зеленым – но это не был рай. Мешанина листьев, лоз, топей и зыбучего песка напоминала о комиксах, которые он читал в детстве. В них часто рассказывалось о сражениях с японцами в Бирме в ходе Второй мировой. На косоглазых японцах были толстые очки, и они пробирались через джунгли, примкнув штыки и напоминая насекомых, пока по рации не раздавался голос Томми: «Бей, ребята!» – и япошки, как их называли в комиксах, разлетались, вереща «Йиии!».

Йиии: когда он был мальчиком, то полагал, что это японское слово.

Американская военная база в Манда-Бэй даже ближе, чем Ламу. Несколько часов на катере. Он знал, что там внутри спрятана взлетно-посадочная площадка для вертолетов и домики, принадлежащие тайному подразделению, направляющему разведчиков-диверсантов ССО и других профессионалов в Сомали после воздушных ударов по врагу. Подразделение должно было приносить доказательства убийства: брать образцы ДНК у трупов после налета.

Небо всегда открыто. В две тысячи десятом один из лидеров Аль-Каиды Салех Али Набхан был убит американской ракетой. Он двигался в сопровождении свиты по прибрежной дороге между Могадишо и Кисмайо. Через несколько минут после убийства люди из Манда-Бэй вылезли из вертолета. Попирая Сомали ботинками, даже не отстегивая обвес, они убрали тело Набхана и еще один труп в пакеты и забросили в вертолет.

Страшно подумать, каким количеством пальцев и других частей тел мусульманских мучеников владеет Америка. Их замораживают и нумеруют. Кто знает, где хранятся эти макабрические реликвии, долго ли они будут храниться, приводят ли туда мусульманского священника, чтобы он помолился за их души?

Он не знал, как можно подать сигнал американцам. Лагерь не засекали спутники – если не знать, куда смотреть. Но, даже если они его найдут, почти невозможно будет убить всех воинов Аллаха и сохранить жизнь ему одному.

Четки, пот, дождевые капли. Мужчины сидели на простыне, скрестив ноги. Разговор становился все громче и воинственнее. Он был воспитан в милосердии, но война всегда требовала другого. Его похитители заслуживают смерти. Пусть они станут мучениками. Важно уничтожить их до того, как они начнут очередную атаку на мирных жителей, как произошло в Кампале в две тысячи десятом. Джихад не может победить.

Предположим, что это произошло. В халифате возникнут собственные властные структуры и карьеристы. Все вокруг будут отскребать с дешевым мылом. Женщин закутают по глаза и укажут им место. Макроэкономика подчинится режиму. Организованная преступность будет процветать, потому что клирики не представляют, как бороться с порнографией, азартными играми и наркоманией. Разве что публичными порками и казнями.

Он читал джихадистскую литературу. Уважительно выговаривал эти слова вслух. Арабская культура велика, но он воспитан на других книгах. Он предпочитает «Новую Атлантиду» Бэкона «Утопии» Мора. Он читал ее снова и снова. Первый раз она попалась ему случайно, в армии. Она успокоила его примерно так же, как молитва. Она предлагала проект общества, построенного на знаниях и чувстве жалости.

Он снова вообразил себя на корабле, плывущем в тысяча шестьсот двадцать третьем году из Перу в Японию. Корабль сошел с курса в неисследованной пустыне Тихого океана. Моряки, оставшиеся без пищи, готовились к смерти, когда увидели землю на горизонте: Новую Атлантиду. Подойдя поближе, они разглядели, что это был не какой-нибудь камень, а настоящий остров, плоский и лесистый, как северные острова вроде Готланда или Англси. Они вошли в гавань столицы, Бенсалема, маленького городка, постройки которого напоминали Далмацию и особняки Сомерсета, и их самым сердечным образом встретил человек в головном уборе в виде чалмы, искусно сделанном, но размером поменьше, чем носят турки. Этот восточный персонаж, чьи волосы спускались локонами, как у суфия, был христианином. Новая Атлантида очень рано обратилась в христианство, ибо ковчежец кедрового дерева, затонувший в Средиземном море, чудесным образом был перенесен течением и всплыл неподалеку от острова. Над ним горел шар света, и, когда лодки приблизились и встали полукружием, он раскрылся, являя столп света. Он имел форму колонны (или цилиндра) и подымался к небу на большую высоту; вершину его увенчивал крест, сиявший ярче, нежели самый столп.

Пока корабль чинили и нагружали провиантом, моряков поселили в богатых покоях на суше. Через несколько недель отдыха они отправились в путешествие по Новой Атлантиде, только должны были держаться подальше от жителей городов.


Новая Атлантида – страна, где гильдии и церкви, земледельцы и торговцы живут в мире. В ее холмах темнеют пещеры и шахты. Ученых на веревке спускают вниз, и там они занимаются всякого рода сгущением, замораживанием и сохранением тел. Отшельники сидят в тех же пещерах без свечей. На вершинах холмов стоят каменные башни, предназначенные для наблюдения за метеорами, молниями, ветром, снегом и градом.

Жители Новой Атлантиды изучают природу и подражают ей. Они создали летающие машины, скользящие с вершин холмов, и «суда и лодки для плавания под водой и такие, которые выдерживают бурю».

В городах имеются учреждения, напоминающие современные исследовательские институты. Там изобретен гироскоп, вроде того, который значительно позже использовался на атомных подводных лодках, и «сложные механизмы, часовые и иные, а также приборы, основанные на вечном движении», и все они «удивительны по равномерности и точности». Изобретатели, ученые и таинственные «торговцы светом» живут в городах. Лучшие из них увековечиваются в галерее статуй, «иногда из меди, из мрамора и яшмы, из кедрового или другого ценного дерева, позолоченного и изукрашенного, из железа, из серебра, а иногда и из золота».

Если ему бывало тяжело, он частенько представлял себя в прохладной галерее изобретателей в Новой Атлантиде. Она была слишком далека от лагеря джихадистов начала двадцать первого века, но все же была совсем рядом – в его разуме. Как города джиннов были рядом в разуме мусульман. А вот подводный мир Дэнни все равно оставался далеко. Галерея была выстроена из лучшего кирпича – красного, венецианского, свет падал из высоких окон совсем иначе, чем в мечети, которую часто посещал Юсуф аль-Афгани.

Если бы он мог остаться в этом зале, его нашли бы жители Новой Атлантиды и вылечили. Его здоровье бы восстановилось, и ему показали бы разные диковины. Например, заводного голубя, который улетал бы на другой конец луга и возвращался, взмахивая деревянными крыльями, все медленнее и ниже, уставая, пока не замирал бы наконец в его руке.

* * *
Ему все было ясно. Религия не проживет и дня, если войдет в конфликт с выживанием вида. Мораль сдвинется от «хорошего» к «необходимому». Ислам и Евангельская церковь падут так же быстро, как Римско-католическая церковь в Квебеке в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Чем испугает нас Страшный суд после фашистского правления будущего? Он верил, что новые культы, предусматривающие ампутацию конечностей и мозгов, поглотят мистическую составляющую с ангелами, демонами, чудесами и мифами творения. Религия сведется к самым разумным элементам.

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 34

Шли дни. Недели. Вокруг лагеря обосновались бабуины. У самок были красные задницы (а у самцов толстотелых обезьян – синие яйца). Он наблюдал за бабуинами, которые бродили вокруг и ссорились из-за фруктов. Научился отличать одного от другого. Дал им имена в честь своих похитителей. Бабуины – собаколюди. Писают как собаки, но имеют человеческие лица.

* * *
Французский полярный исследователь Жан-Батист Шарко во время одного из своих плаваний по Гренландскому морю[14] открыл, что температура на хадальных глубинах одинакова по всему миру – около четырех градусов Цельсия. Единственная добродетель этой глубины – постоянство. Там все происходит одинаково. Холодная вода просачивается в камень, перегревается и выбрасывается из жерла гидротермального источника. Она растворяет минеральные вещества и металл в камнях, добывая таким образом составляющие для химической жизни в среде, в которой иначе царила бы вечная мертвая ночь, нарушаемая разве что визитами сверху.

До открытия гидротермальных источников у Галапагосских островов в тысяча девятьсот семьдесят седьмом ученые считали, что жизнь на Земле существует только на поверхности и является фотосинтетической. На самом деле все наоборот: фотосинтетическая жизнь появилась позже, когда клетки выползли на поверхность. До этого они миллионы лет готовились эволюционировать таким образом, чтобы поглощать свет. И все это время хемосинтетическая жизнь на дне океана развивалась с невероятной для нас стабильностью.

Гидротермальные источники – только малая ее часть. В трещинах, расщелинах, изломах, в кратерах вулканов, во всех невероятных системах, существующих в глубине, обитают теплолюбивые (гипертермофильные) простейшие, археи, грибки и особенно бактерии – самая ранняя жизнь на нашей планете. Эта жизнь хемосинтетическая и не нуждается в солнце. Они существуют за счет водорода, двуокиси углерода или железа. Некоторые из них питаются метаном, другие выделяют его. Некоторые впитывают ржавчину, создавая магнитное железо. Они кормятся анаэробными бактериями, а раньше кормились другими, которых более не существует. Если поместить их в чашку Петри, они образуют колонию, видную невооруженным глазом. Они способны изменить наше представление о мире. Они как рабочие на фабрике: энергичные и не задающие вопросов. Они – основа. Идентифицировано менее одного процента. Они – часть вас. Вы таскаете их в желудке и на коже.

Микроорганизмы глубин невероятно странны. Там червяки живут в кипящих болотах и носят на себе шубку из микробов, которые даже невероятнее тех, что обитают у вас на ресницах.

* * *
Белой ночью, на четвертый день после выхода из Исландии, «Пуркуа па?» бросил якорь над подводным миром, которому она дала имя. Энки – самое северное из известных человеку поле гидротермальных источников и одно из самых больших месторождений серы. Вода источников нагревается до температуры триста девяносто девять градусов Цельсия. Там существует полный цикл жизни: питающиеся кислотой бактерии кормят погонофор и разных моллюсков. Это очень большое и древнее поле. И совершенно неизученное. Экспедиция две тысячи одиннадцатого года обнаружила поле рядом с местом соединения подводных хребтов Книповича и Мона после нескольких недель проб воды датчиком ГТЭ (Г – глубина, Т – температура, Э – электропроводимость воды). Датчик искал аномалии. Обнаружив таковые, он брал пробу воды из гидротермального источника, которую затем можно было проанализировать на предмет наличия растворенного водорода и окисленного микроорганизмами метана. Ее задачей на двенадцатый год был забор из расщелин более насыщенного материала.

Первые погружения на Энки совершались для ознакомления и разметки территории. Дальше в дело вступали геологи. Биологи и математики получали аппарат только в конце экспедиции. На борту было несколько групп биологов. Эволюционная, которая планировала изучать ДНК. Вторая группа занималась распространением вирусов между разными полями. Французско-швейцарские астробиологи, вместе с которыми работали Дэнни и Том, собирали образцы для Европейского космического агентства. Они надеялись идентифицировать новые микроорганизмы. Француз Клод, руководитель группы, утверждал, что еще до его смерти в метановых океанах на Титане найдут жизнь. Он считал, что поиск внеземной жизни страдает из-за «поверхностного шовинизма»: жизнь ищут только за пределами планеты, на всяких там астероидах, а не в глубоких подводных трещинах, где гораздо больше шансов. Она соглашалась. Склонность человека зацикливаться на фасаде, на внешности – еще один повод не интересоваться океанографией.

Она была настроена оптимистично. Микрожизнь очень стойкая. Она процветает даже в пещерах и шахтах. Если смотреть сверху, трещины в морском дне похожи на штриховку на гравюре. Она верила, что некоторые из них уходят вглубь мантии Земли километров на восемь, и они покрыты толстым слоем микроорганизмов. И тогда, если брать вместе с глубоководной флорой и фауной в этом районе, их больше, чем представителей фотосинтетической жизни на всей поверхности Земли. Чтобы доказать свою гипотезу, ей пришлось придумать метод подсчета метангенерирующих бактерий, гипертермофильных аутотрофных бактерий и еще великого множества бактерий и архей. Кроме того, она пыталась найти границу, отделяющую обитаемую часть моря от необитаемой, и понять, как связаны бытие и небытие.

Работа в море – это только начало. Вернувшись в Лондон, они с Томом соберут данные и отправят информацию о возникших проблемах – математической множественности, уровнях иерархии, месте микробов в экосистеме – биоматематикам Испании и Америки.

«Нотиль» готовили к погружениям по ночам, а совершались погружения утром. В полдень возвращение глубоководного аппарата отмечали ударом рынды. Люди выходили на палубу и гадали, где же он всплывет. Он казался одновременно маленьким и величественным. Сине-белый, как кусочек фарфора. К нему направлялись ныряльщики с плотами, ныряли и крепили «Нотиль», чтобы его можно было вернуть на палубу. После выполнения всех проверок команда из трех человек – измученная и гордая – выбиралась через люк. Они уже добились успеха, пусть и не в области науки, – они вернулись. На лицах частенько было написано удивление. Некоторые ученые трясли головами. Они, как Орфей из ада, поднялись из «бульона», содержащего множество «специй». Из святилища жизни, которое будет существовать, пока Земля вертится. Жизни, примитивной и стойкой, защищенной от вспышек на Солнце, радиации, комет и неведомых еще человеческих преступлений.

* * *
Огаденец опустился на колени с другой стороны сетки, потыкал его палочкой, как животное в клетке, и стал наблюдать. Он посмотрел на огаденца в ответ. В его глазах была пустыня. Глаза погонщика верблюдов, выдающие, что у хозяина больные почки. Не ясные и острые, а мутные, слезящиеся и налитые кровью от долгих лет, когда ему приходилось пить грязную воду, верблюжье молоко и мочу.

Он отвернулся. Он не мог спать больше часа подряд. Иногда небо взрывалось. Его тошнило. Он все время вылезал из тени баобаба – ему казалось, что дерево падает. Они провели здесь несколько месяцев. Дни сливались в один. Сетка гнила, и ему становилось плохо. И от жары, и от туч москитов. Он не мог даже испытывать гнев. Он терял решимость, забывал, кто он и зачем он здесь. Он больше не мог принимать решения. Его не любили.

Каждый день его вытаскивали наружу и кормили. Как собаку. В зависимости от настроения боевиков, его либо водили гулять по лагерю, либо били и кричали на него. Он научился разбираться в языке их тела и, если кто-то подходил к нему слишком быстро, сворачивался для защиты. И повторял про себя строчку из песни, пока его пинали:

Как какая-то кошка из Японии…

вернуться
14

Корабль Шарко «Пуркуа па? IV», затонул у берегов Исландии в 1936 году. Вместе с ним погиб сам Шарко и почти вся команда (прим. автора).

* * *
Как-то вечером она устроила в лаборатории «день открытых дверей». Том выбирал виниловые пластинки и ставил их на своем проигрывателе: сначала классический рок, потом фанк. Она молола кофе.

Входившие коллеги получали чашку кофе в обмен на булочки для общего стола. Разговор шел – для начала – о музыке. Политику не обсуждали: ученые существуют как бы вне времени. Когда появился алкоголь, было сделано ключевое замечание о метаболизме микробов, гадящих водородом, и о том, что это может значить для нового поколения топливных элементов. Истинный грааль чистой энергии. Говорили о глубине, об углеродных воронках сальпы и о том, может ли повредить морю загрязнение воздуха. Часто возвращались к изменению климата – потому что на эти исследования выделялись деньги, и любой блестящий молодой ученый, сумевший превратить глубину в двигатель или свалку, получил бы постоянную позицию в университете. Когда заиграл фанк, тема беседы в очередной раз изменилась. Теперь говорили о проекте вертикального транспорта в океане, VERTIGO. А точнее о том, как отслеживать океанские течения при помощи элементов вроде тория, который приставал к морскому снегу и разлагался с постоянной скоростью.

А потом Том выключил музыку.

– Представьте, что вы в будущем, – заявил он. – В космосе. Вы застройщик. Нашли планету на подходящем расстоянии от Солнца и купили ее. Теперь придется ее оживить. Вы завезли туда воздух, воду и микроорганизмы. А как придать ей обжитой вид? Придется вернуться к основам. Копать пруды и болота, покрывать холмы торфом, сажать дубы, разбивать леса и виноградники, запускать в них лис и оленей.

– А какие дома мы будем строить?

Том поднял руку и сделал солидный глоток:

– Римские, само собой. Такие виллы, какие встречались в Англии третьего века. Мозаичные полы, купальни, очаги. Ну и, конечно, у вас будет техника космического века. Потоки воды и полные конюшни лошадей.

– Никаких машин?

– Нет. Планета будет позиционироваться как место, куда вы прибыли, чтобы снизить темп жизни. Вы вышли из гиперпространства, успокоились, сделали внутривенное вливание чего там у вас положено, а потом сменили скафандр на тогу и поскакали домой по булыжной дороге, через леса и поля, под двойной луной. Осень, морозец, а все остальное – просто климат-контроль.

Она очень любила такие вечера, когда наука казалась общим делом, а не ярмаркой суеты и тщеславия. Том продолжал менять пластинки, выбирая все более медленные мелодии. Когда дело дошло до эйсид-джаза, беседа прервалась.

Они работали всю ночь вместе с лаборантами. «Пуркуа па?» бросил якорь к северу от острова Ян-Майен, прямо над полем Энки. Ночь выдалась бурная. Полуночное солнце едва виднелось сквозь дождь со снегом. Людей бросало от борта к борту, но компьютеры и инструменты были привинчены к деревянным столам и снабжены амортизаторами, так что от качки не дрогнула ни одна стрелка.

Настала их очередь подготавливать образцы, собранные «Нотилем». Работа была чисто механической. От мягких белесых соскобов пахло тухлыми яйцами. Жидкость из источников собирали в титановые бутылки, которые не ржавеют. Каждая из бутылок была снабжена патрубком и задвижкой, которые можно было открыть изнутри глубоководного аппарата.

С помощью спектрофотометра они оценили поглощение света сульфидами, а микроскоп продемонстрировал обильные желтые колонии на стеклянных стенках. Они пользовались собственными методами подсчета, в чем им помогали микроскопия, микродатчики и стереоскопия из арсенала астробиологов. Математика в высшем ее проявлении.

Закончили к трем часам. Она поспала пару часов, а потом отправилась в спортзал. Позавтракала тостом, пастой и яблоком и пошла на встречу с руководителями групп, проходившую на мостике. Там распределяли погружения.

Она отвлеклась: из двери, рядом с которой она стояла, дул теплый воздух, как из фена. Она смотрела на море.

Встреча закончилась, но она осталась на мостике и изучила подводные карты Гренландского моря, полностью выдуманные. Промеров глубины не было. Несмотря на все изломанные линии, карты не могли показать глубину океана. День тонул в нем.

* * *

«Одиль» – ранний роман французского писателя Ремона Кено. В марсельских доках Одиль ожидает возвращения своего мужа Рами из Греции. Рами смотрит с палубы на заваленный грузами порт и в конце концов далеко за таможней видит Одиль среди грузчиков и воров.

Одиль и Рами жили во Франции двадцатых годов, и это было не проще, чем поймать свой собственный хвост или балансировать на острие иглы. Людям часто приходилось ложиться спать голодными. Но Рами все равно влюбился в Одиль. История закончилась, и юноша начал жить. Нет, скорее так: он начал жить снова.

Если бы Кено писал сцену в доках сегодня, она выглядела бы совсем по-другому. Он не мог бы написать то же самое. Это был бы перелет из Афин в Париж. Дешевая авиалиния, не регулярная. Напряжения и ощущения приближения было бы меньше. Рами вышел бы из зала прилетов аэропорта «Шарль де Голль». Отмахнулся бы от водителей такси и полицейских. И, следуя указаниям, которые она скинула ему в эсэмэске, нашел бы ее, и они слились бы в объятиях у газетного ларька.

* * *
Джеймса и обезьян разделяла только противомоскитная сетка. Колобус вцепился в сетку маленькими ручками и принялся ее рвать. Быстро оборвал и удивился ее тонкости и легкости.

Джеймс думал о жестокости в своей жизни. Не о жестокости юности, не о боевых операциях, а о работе в разведке. Он был таким же, как все. У него было много лиц.

Он бил быстро и жестко. Великолепный шквал ударов. Справился с двумя валлийскими наемниками, которые хотели отправить оружие сомалийским джихадистам. Один был родом из шахтерской деревни, а второй родился в Сомали. Он не стал возиться с формальностями, а нашел угандийцев, которые съели тела, и пустил им пыль в глаза. Заставил их думать, что это была работа джихадистов.

Безопасного способа попасть в Камбони больше не было. Ему сказали, что Юсуф отправился в Кению, а оттуда в Танзанию. В лагере не хватало воды, все фильтры сломались. Не хватало йода. Воду из колодцев кипятили, но от нее все равно тянуло блевать. Они сосали сладкие фрукты и пили кокосовое молоко, но это не утоляло жажды. Родниковая вода в стальных кружках, из каких пили в пастушеской хижине, казалась роскошью из прошлой жизни. Все мечтали о дожде. И ливень спас их. Чем больше боевикам хотелось пить, тем заботливее они становились. Как хранить дождевую воду? Как ее очистить? Он объяснял. Когда дождь наполнил импровизированные цистерны, он орал, пока ему не заткнули рот. Это было даже трогательно. Его гнев был страшен. Но боевики казались такими детьми… Они мечтали о мировом господстве, но не могли обеспечить самих себя. Как гиены в африканской сказке, которые пытались залезть на небо, вставая на плечи друг другу, когда кто-то рассказал им, что луна – сладкое мясо, которое можно съесть.

Отливающая металлом Темза, пещера с джиннами, его бассейн в Мутгейге – и Винклер, французский шпион, с которым он работал, стоял там, подмигивая ему. Винклер? Он ничего о нем не помнил. Они встречались в шумных барах Найроби и других африканских столиц. Быстро обсуждали дела. Винклер всегда настаивал на бутылочном пиве. Именно из-за Винклера он снова стал курить. Что еще? Винклер всегда тяжело дышал. У него был тик, из-за которого дергались веки, и желтая вставная челюсть. И все. Как те костистые русские. Никакой причины. Плавающий Винклер, Винклер под водой; мясистые серые губы, неровные зубы, глубоководная рыба с фонариком, испускающим биолюминесцентный свет, на лысеющем лбу.

Однажды он посмотрел наверх и увидел пассажирский самолет, пролетающий неожиданно низко. Кажется, «Йеменские авиалинии». Скорее всего, он направлялся в Сану. Ему казалось очень важным просто ощущать мир вокруг. Он пытался вспомнить, каково это – быть маленьким ребенком. Все мелочи, которые мать делала для него, а он позабыл. Пора спать, хоть и совсем рано: она кормит его, купает, читает, а потом ложится рядом и засыпает сама.

* * *


Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница 31

* * *
Статуя Христа-из-Бездны стоит на глубине семнадцати метров в гавани Ла-Специи. Даже на этой глубине известный нам мир отступает. Солнце становится точкой – как зрачок, на который направили лампу. Вода синеет. Красный почти исчезает из спектра, и кровь кажется черной.

Те, кто ныряет глубже, попадают в темноту. Они дрейфуют в своих гидрокостюмах, подавая сигналы оставшимся на поверхности, еле двигая ластами. Море уже становится океаном. Они смотрят вниз и видят бездну. Рундук Дэви Джонса.

Не надо плыть ниже. Океан бьет в уши и виски, в глаза и подколенные сухожилия.

* * *
Ему принесли риса и кусок марлина. Он пил очень много дождевой воды. Он сильно обгорел под солнцем. Он говорил себе, что останется стоять, но его сгибало вдвое. Англичанин без тени. Его держали в плену враги, жизни которых он не мог отнять. Герои, которые появляются в мультиках без предыстории. Вооруженные и утверждающие, что в непонятной ему истории есть смысл.

Он нашел тряпку, чтобы прикрыть лицо. Закрыл глаза и увидел лапки лебедя в ледяном пруду, снизу, отбрасывающими льдинки. Белые лебеди на севере, черные на юге. Он почувствовал, что ныряет в бассейн в Найроби, а потом выбирается на воздух. В горячке он плыл в гавань северного островка, выглядевшего сверху так, как будто его обрезали острой ракушкой. На открытом всем ветрам острове росло всего несколько деревьев, пучки травы да вереск, а на горизонте виднелся темный холм соседнего острова. Каменистая гавань была завалена корзинами для рыбы и оранжевыми пластиковыми садками, которые встречаются во всех рыбацких гаванях северной Англии и Шотландии. А в конце гавани стояло узкое здание универмага, выстроенное из песчаника, – небоскреб «Утюг», чьи большие яркие окна так отличались от всего остального в этом диком и суровом краю, похожем на Новую Атлантиду.

Наступило всеобщее оцепенение. Лодка медленно разрезала воду. Они подходили к Рас-Камбони: Кения была недалеко. Как быстро бы он добрался на хорошем катере отсюда до Ламу. Он бы принял душ, а потом провел вечер как свободный человек в отеле «Пепони», поужинал бы на веранде с видом на море. Краб, салат из манго, вино со льдом. К несчастью, это все фантазии.

Они обогнули полуостров и пристали к выгнутому полумесяцем пляжу, который ничем не напоминал гавань Новой Атлантиды.

Итальянцы зовут эту деревню Камбони, ну а британцы – Залупой. Некоторые здания здесь маленькие, со сверкающими на солнце крышами, крытыми оловом, другие высокие, как в Ламу, и на их плоских крышах установлены пологи, ярко раскрашенные по сомалийской моде. Его развязали. Ткнули стволом в спину, и он спрыгнул вниз и побрел в своем кикои к берегу по грязной воде.

Иногда он шел сам, иногда его приходилось толкать. Он останавливался и падал. Смеялся. Слушал сам себя, как птица слушает свою последнюю песню, не понимая, откуда этот шум. Его смех напоминал какое-то кудахтанье. Неужели это и правда он? Он чувствовал себя оскорбленным.

В переулках Камбони валялись камни разрушенных домов. В открытой сточной трубе текла мутная вода, воняющая дерьмом. Кое-где двери были тщательно отделаны в африканском стиле, а другие дверные проемы просто завесили тряпкой. Целые семьи ютились в одной комнате. Все затихали, когда боевики проходили мимо, – как мальчики, игравшие в настольный футбол на улицах Кисмайо. И все это повторялось, как в бесконечном лабиринте, пока они не вышли на песчаную площадку перед зданием в колониальном итальянском стиле, стоявшем на краю деревни, перед самыми дюнами, как домик из детской сказки.

* * *
В первую ночь после выхода из Исландии «Пуркуа па?» ворочался на заметной волне. Дэнни лежала в койке и слушала Пятую симфонию Брукнера в наушниках высокой четкости. У изголовья горела лампочка, простыни были белыми и хрустящими: она всегда привозила собственное постельное белье.

В каюте пахло соляркой, и ее тянуло в сон. Она представила себе, что Гренландское море – это оркестровая яма, в которую может провалиться вся Лос-Анджелесская филармония. Звук изменился и походил теперь на песню кита вод водой.

* * *
Дом был выстроен по плану Энрико Прамполини, художника-футуриста, который писал фрески на почтамте Ла-Специи. Какой-то колониальный чиновник в Турине захотел отметить самую южную точку Итальянской империи. Когда дом только построили, можно было сидеть в шезлонге, пить коктейль и любоваться на Индийский океан. В холле сохранился девиз на стене и какие-то детали часов. Все остальное разворовали, кроме самого дома. Ровный бетонный пол, ступеньки, огромный камин, который зажигали один раз в году, орнамент на штукатурке и арлекиновская клетка плиток, так характерная для полихроматизма Прамполини. В доме было много воздуха, а на узорчатом полу лежал песок. Во дворе толпились овцы и козы. При первом взгляде на желтую глину становилось понятно, куда сливается содержимое выгребных ям. Все мужчины спали в одной комнате, женщины и дети – на крыше.

Его провели в комнату, где молился, стоя на коленях, Юсуф Афганец. Закончив молитву, Юсуф хлопнул в ладоши, подошел к каждому из боевиков и поцеловал в лоб. Джеймс стоял между Саифом и Касабом: Юсуф его не узнал. Он прошел в соседнюю комнату, которая раньше была столовой. Сейчас там толпились новые рекруты. Самая обычная сцена: везде оружие, сидят на патронных ящиках, как в мечети в Кисмайо, в центре стоит еда: макрель и спагетти. В комнате были телевизор и видеомагнитофон, подключенные к автомобильному аккумулятору. Юсуф не понимал публичных зрелищ. Телевидение и популярная музыка были под запретом. В лагерях Аль-Каиды в Афганистане демонстрировали голливудские боевики – Джон Рэмбо, сражающийся вместе с воинами Аллаха против русских, но эти дни прошли. Зато у них были диски собственного производства с записью казней и взрывов в Сомали и Ираке. Исключение делалось для классических диснеевских фильмов. Юсуф любил «Белоснежку», «Дамбо» и прочее. Любимым его мультфильмом был «Бэмби».

Народу в комнате было полно, и все это напомнило ему школу. Новые рекруты были совсем юными, а старые вели себя как старшеклассники – шикали на новичков, раздавали затрещины. Интересно, кто из них захочет подорвать сам себя? Как они оправдывают самоубийство? (Он хотел задать эти вопросы Саифу, но удобного случая не представилось.)

Настроение у всех было приподнятое. Даже Касаб улыбнулся и сел ближе, когда Юсуф включил «Бэмби». Они остановили фильм на одной из песен. Руки Джеймсу развязали и смазали запястья какой-то мазью там, где в них врезалась веревка. Ему дали ручку и бумагу и велели записать слова. Потом проиграли песню несколько раз. Он записал и отдал бумагу.

Я несу тебе песню,И я пою по дороге,Потому что я хочу, чтобы ты знала,Что я ищу любовь.Я несу тебе песню,Надеясь, что ты поймешь,Когда посмотришь на меня,Что я ищу любовь.
Фильм снова поставили на паузу ближе к концу, на сцене лесного пожара, когда Бэмби чуть не упал в пламя, и его подхватил отец, Великий князь леса. Джеймс записал:

«Это человек. Он снова пришел. На этот раз их много. Мы должны бежать в лес. Вперед, за мной!»

Юсуф стоял перед замершим экраном, на котором горел лес, и объяснял, как надо понимать этот фильм. Крестоносцы – это люди. Лес – мангровые болота, где верные будут в безопасности. Юсуфа не волновало, что они смотрят американский фильм. Для него он был чист и нес религиозное знание.

Джеймс оглядел комнату. Боевики казались зачарованными. Что-то за этим крылось. Скоро он понял. Лица сидящих заливали яркие цвета диснеевского мультика – те же розовые, голубые и зеленые тона, которые преобладали на портретах джихадистов: птицы, порхающие над тюрбанами, букет цветов в руке, винтовка на плече, а на заднем плане обязательный лес, васильково-голубое небо и ярко-желтое солнце, вытащенное то ли из того же «Бэмби», то ли из китайских обоев для рабочего стола. Это было искусство, а не просто захватывающая история. Крестоносцы жгли государство ислама, а Бэмби был невинным воином, как и они на видеозаписях мученичества.

Ледгард Дж. М. - Погружение. Читать книгу онлайн. Cтраница - 32

* * *
Открыли окна. Снаружи звенели москиты, из деревни доносилась музыка. Касаб вдруг разозлился и послал двух мальчиков, чтобы те велели ее выключить. У одного на ремне висела граната. Послышались крики и плач, а через пару минут мальчики вернулись с разбитым радиоприемником.

Кричал раненый ослик, вокруг него суетились, смазывали ружья, а потом остался только шум прибоя.

Местные ловили желтого тунца неводом под полной луной. Они шли вброд, а кое-где и плыли, вооруженные сетями и острогами. Женщины на пляже собирали раковины каури, которые продавали кенийским торговцам. Те, в свою очередь, нанимали мальчишек, впаривавших раковины туристам по всему кенийскому побережью.

Пляжи Сомали – лучшие в Африке. А этот был совсем диким, очень красивым, с белейшим песком, и обрамляли его глядящие на восток дюны. Звезды отражались в океане, черепахи откладывали яйца, на мелких местах ходили огромные зубастые рыбы, а мангровые деревья удерживали вместе сухую землю. На берег накатывали волны прибоя, но само море оставалось тихим. Теплое, как кровь, и полное жизни. Он представил, как крабы торопливо бегут в свои норки. Сколько их здесь? Сколько было таких путешествий? Он видел кучу панцирей и костей – помойка, скопившаяся за десять тысяч лет человеческого существования.

Дул южный ветер. Он поднимал коврики с пола, шелестел бумагой и переворачивал страницы открытого молитвенника. С улочек деревни летела пыль. Нечистоты из домов стекали на пляж – уже не молочно-мутные, а зеленые от водорослей. Заливали лодочку из красного дерева, лежащую на борту.

Он вспомнил слышанное когда-то в детстве. Якобы древние бритты почитали южный ветер и делили стихии на цвет, огонь, небо, почву, туман и пресную воду, но боялись соленой воды.

Конечно, он думал и о многих других вещах, более личных.

Его грызло желание бежать. На следующий день его увезут в лагерь на болотах. Место мучеников. Для них он был просто мистером Уотером, диковинкой, но он знал слишком много. Они будут следить за ним. Взятка? Перестрелка? Ему придется попробовать. Но с обеих сторон двери спят боевики, внизу стоит часовой, ночь залита лунным светом, а ему трудно даже стоять. Он нуждается в медицинской помощи. Ну и, кроме того, у него ноги привязаны к рукам, и только по счастливой случайности он видит футуристическое окно.

Утром в заливе появились два ялика. Его бросили в один из них. Туда же погрузили маис, спагетти, сушеные манго и папайю, рыбные консервы, черепашье мясо, лекарства, противомоскитные сетки, свечи, керосин, бензин, ножи, ружья, патроны и взрывчатку: даже самый маленький джихад без припасов не обойдется. Пейзаж был совершенно сомалийский: толкающиеся боевики с замотанными лицами, сверкающие белые зубы, черная щетина на щеках, а вокруг море и болота. Залитые светом ялики выделялись на фоне темного неба, и шел сплошной серебряный дождь.

Вода стояла высоко, и, когда они отошли от берега, Камбони стала напоминать Лондон в Михайлов день, а залив – свинцовую Темзу.

Плен – это унижение. И одиночество, которое заставляет мечтать о другом человеке рядом. Они зашли в лагуну, и его оглушило тропической жарой. Они завели подвесной мотор «Ямаха» (купленный или украденный из «Магазина капитана Энди» в Момбасе) и понеслись по воде, как лыжники по гладкому снегу, потом в приливно-отливный канал, в протоку, к лагерю, спрятанному в болотах. Стало темнее, над головой нависали деревья. Мотор выключили, и лодки пришлось толкать шестами. Иногда приходилось выпрыгивать и вручную сталкивать их с мели. Мангровые корни прятались под водой во время прилива и обнажались при отливе. Они были длинные и живые. И походили на воздетые в ужасе кукольные руки. Как и в вади, боевики боялись американцев. Они решили прятаться под ветками. Дядя Сэм ничего не знает, но все видит.

По узким протокам, как по капиллярам, они пробрались к небольшому островку у слоновьего брода. Лагерь стоял там, где вода была чуть глубже. Он пережил эфиопские и американские налеты и бомбежки, но сдался охотникам-собирателям племени бони. Несколько бони стояли перед ними. Джеймсу они показались отнюдь не жителями рая, а скорее детьми, которых воспитали волки.

Когда Саиф спросил их о рыбалке, они рассмеялись.

– Мы не ловим рыбу! – сказал один. – Мы бони! Мы охотимся!

Они рыли ловушки в песчаной почве и, когда туда падало животное, добивали его копьями.

– Здесь есть место, – сказал другой. – Дикдики. Свиньи.

– Свиньи! – закричал Саиф. – Да как он смеет?!

* * *
Если то немногое, что известно о древних охотниках-собирателях бони, истинно, то они подтверждают теорию взаимопомощи Кропоткина. Есть такая птичка – мирси. Они умеют свистеть, как мирси, а она щебечет в ответ и приводит людей к ульям диких пчел. Они окуривают ульи и забирают мед и соты, не забывая оставить птице воск и личинки.

Бони нечувствительны к пчелиным укусам, и у них не кружится голова от высоты. Это древнее племя, родственное конголезским пигмеям тва. Они ходят босыми и ступают очень тяжело, от бедра, этим сильно отличаясь от сомалийцев, которые двигаются расслабленно, от самого плеча.

Мальчик бони считается взрослым, когда убьет буйвола, слона или другое большое животное. Ночью перед первой охотой девушки ублажают мальчиков и смазывают им головы кокосовым маслом. Если мальчик не справится со зверем, он теряет право жениться. Невесты дороги, за них приходится платить дичью, шкурами, сахаром или деньгами. Мужчины, которые не могут заплатить выкуп, часто похищают детей и убивают девушек.

* * *
Она стояла у леера и дышала сырым воздухом. «Пуркуа па?» подходил к острову Ян-Майен, и ей хотелось посмотреть на него. На губах застыла соль, купленный в Исландии свитер и ярко-оранжевые джинсы промокли от брызг. Она завернулась в спальный мешок, села в шезлонг и раскрыла «Нью сайнтист». Придерживая рвущийся от ветра журнал, она читала про последние новости в области нанотехнологий, а закончив, снова принялась смотреть на море и туман. Над холодными волнами кружили чайки, в воде плавал лед, а в носовой волне скакали черные дельфины. Красивые. Косатка нарезала круги под летящими на юг гусями, то и дело выпрыгивая из воды. Кожа кита ярко блестела. По спинному плавнику было видно, что это самец, старый и уставший. Корабль ему явно мешал. Она задумалась о том, что довелось пережить Гренландскому морю. Когда оно появилось, никаких кораблей еще не было. Подлодок – тем более. Не было двигателей, клаксонов, никаких звуков, издаваемых людьми. Зато были тюлени и рыбы. А теперь косатке приходилось преследовать гусей в надежде, что один из них упадет.

Рыбу ловили и травили, океан окислялся. Кроме судов были еще и гидролокаторы и другие электронные устройства, которые мешали морским животным ориентироваться. А если уж животные способны выброситься на берег, то человек точно способен уничтожить сам себя. Человек не успел отдышаться после каменного века, а уже поворачивает реки, срезает холмы и раскидывает везде материалы, которые с легкостью идентифицируют геологи будущего. Антропоцен: геологический период, отмеченный залежами пластика.

Океанические исследования почти не финансировались. Если кризис продолжится, денег станет еще меньше: эта экспедиция – ее главный шанс собрать нужные данные на ближайшие несколько лет.

Она думала, что люди понимают все неправильно. Через тернии к звездам, но никак не в глубину. Беспокойся о коже, а не о легких. Океан слишком… понятный. Слишком знакомый. Тут не нужна пусковая площадка, можно просто плюхнуться в воду. А значит, это может и подождать.

Но серьезно изучать изменения климата, не изучив морские биологические системы, невозможно. А изменение климата – реальность. Вода под килем, которую Восточно-Гренландское течение принесло через пролив Фрама, нагрелась на 1,9 градуса Цельсия с тысяча девятьсот десятого года. А это на 1,4 градуса больше, чем за весь Средневековый климатический оптимум, продолжавшийся с десятого по тринадцатый век.

Она делала, что могла. Она поддерживала проект переписи морской флоры и фауны и глубоководных хемосинтетических экосистем и участвовала в нем. Была консультантом в Саутгемптоне, во Французском научно-исследовательском институте по эксплуатации морских ресурсов и в проекте глубоководных погружений института океанографии в Вудс-Холе. Она считала, что пилотируемые глубоководные аппараты невероятно важны. Они обеспечат связь человека с глубиной. А машины будут просто дополнять их. Сотни роботов могут порхать под водой часами, обеспечивая постоянный поток информации.

В биологии случилась революция. Стало возможным разглядеть живых существ, которые были неизвестны раньше. Как будто живая материя вдруг нашлась в супе. Только недавно открытые виды пикофитопланктона в верхних слоях океана по биомассе превосходили всех насекомых в бассейне реки Конго. Они были невероятно разные. Ее интересовали количество и распространение, а она внезапно открыла новые виды. Изучила их ДНК, присвоила им генетические штрих-коды и занесла в книгу жизни (некоторые называют ее жестким диском жизни).

Одна из ее статей, написанная в соавторстве с Томом, неожиданно укрепила некоторых биологов в мысли, что в море живут микробы, которые сознательно не размножаются больше определенного предела. Они ждут изменения условий, чтобы расплодиться. Ей казалось, что это очень важная идея, меняющая представление о том, что вообще значит продолжительность жизни. Микробы ждут миллионы лет, придерживаясь совсем другого ритма, чем все остальные. Что это за ритм?

«Пуркуа па?» нырнул вниз, и иллюминаторы облило водой. Когда он снова поднялся на волну, она увидела, как блестит стекло.

Спустился туман, и она запела себе под нос:

Австралия – рай наяву.Я здесь родился и живу.Мечтаешь об одном в тоске —Об австралийском кабаке.
Эту шанти любил петь ее отец. Если мир забудет морские песни, забудет море, еще сложнее будет говорить о том, что спрятано под волнами.

Они прошли туман, и Ян-Майен появился, как фотография, снятая самым лучшим фотоаппаратом. Тонкие линии пляжей, синие и серые тона авгита и пироксена. Вулкан походил на гору Фудзи, разве что казался чуть более призрачным. Он кашлял пеплом, а пламя внутри него бросало багровые отсветы на облака. Железная руда на склонах, снежные поля и клочья тумана над кратером, ведущим куда-то прямо в ад. Глядя на него, представляя, как он погружается в воду и дрожит, истекая гноем магмы, она поняла, что имел в виду святой Брендан, увидевший вулкан во время своего невероятного плавания, случившегося в шестом веке: это дорога в ад, врата в геенну, куда попадут заблудшие души.

Она вытащила из сумки блокнот и фломастер и начала письмо Джеймсу. Ей нравилось ему писать. Мысли походили на почерневшие айсберги и носили слишком глобальный характер. Но, чем больше она работала, тем меньше отчаяния испытывала. Работа вызывала в ней почти религиозный экстаз. Это была не покорность судьбе, а буддистское смирение и чувство ответственности перед собой. Перед Дэнни Флиндерс. Собственная хрупкость и хрупкость всего человечества заставляли ее понять, как она дорожит своим избранником. Жить полной жизнью, получать и отдавать было ее священным долгом. Она представляла его где-то в Африке, и в ней поднималась нежность. Она писала ему самое интимное – и множество мелких подробностей, которые так быстро забываются. Она простудилась. Ей удалось получить одиночную каюту. Том в ужасе и печали, потому что пропускает рок-фестиваль, а трансляция не работает. Птицы загадили ей спальный мешок. Ей очень нравилось писать на бумаге в таком месте и в таком настроении. В этом было что-то надежное.

Все цвета здесь бледнели. Было очень холодно, дыхание вырывалось из ноздрей паром. Под палубой заводили героические дружбы, в кормовом ангаре готовили «Нотиль» к завтрашнему погружению, но ей хотелось еще посидеть наверху, закутавшись и глядя на волны, буревестников и гаг.

* * *
Развитие современного мира – это развитие вычислительных мощностей. Недавно компьютер в Лос-Аламосской национальной лаборатории в Нью-Мехико достиг мощности в петафлоп. Тысяча триллионов вычислений в секунду. Как вообразить такую скорость? Если каждому человеку в мире дадут по калькулятору и заставят складывать числа по шесть часов в день, до двадцать четвертого века они как раз справятся с вычислениями, которые этот компьютер сделает за день.

Следующим шагом будет эксафлоп: квинтильон вычислений в секунду. Потом цетрафлоп, йоттафлоп и йерафлоп. Цель – всего-навсего замедлить время и обрести власть над ним. Конечно, такой компьютер потребляет больше электричества, чем энергосистема среднего африканского города. Ну и найти задачу ему под стать довольно сложно.

* * *
Песок вокруг лагеря был усыпан колючками. Там были длинные шипы акации и кругляшки, утыканные иглами, как глубоководная бомба. Даже в шлепанцах ноги кололо при каждом шаге.

Один из бони положил на землю британскую винтовку Энфилда и советский автомат ППШ, несколько патронов и пару полосок сушеного мяса. Бони подозвал одну из своих дочерей. Она не могла есть. Животик у нее вздулся, а ноги ниже колен были покрыты язвами. Но, когда бони попросил о помощи, Саиф избил его палкой и прекратил только сломав ногу. Странно: Саиф хотел увидеть джинна, но не мог посмотреть в глаза бони.

– Вы не мусульмане, – сказал он. – Вы поклоняетесь деревьям и едите свинину. Убирайтесь с нашего острова!

Лица бони были бесстрастны. В них не было ни гнева, ни страха, ни горечи – только рабское смирение. Они быстро ушли, забрав с собой раненого охотника и пожитки: луки со стрелами, копья, горшки и циновки из пальмовых листьев. Одна женщина привязала на спину ворох одежды, вторая, помоложе, тащила детей. Джихадисты дали им керосина и сахара. Джеймс попробовал заступиться за бони и получил удар в лицо.

Может быть, дело было в том, что он видел их жестокость, или в том, что он слишком пристально глядел на винного цвета родимое пятно на лбу одного из пакистанцев, когда тот в молитве бил лбом о землю. А может, они просто не знали морали. Лгут те, кто говорит, что джихадисты самодостаточны и нуждаются только в коврике для молитвы. Они возлагали большие надежды на этот лагерь, где до них жило столько мучеников. Они ждали большего. Мальчики из Могадишо были ужасно одиноки. Им показывали документальные фильмы о британской армии – и они убедили себя, что у воинов Аллаха есть все то же самое. А вместо душевой и столовой были только полуразвалившиеся хижины с провалившимися крышами и хлюпающие тропинки между разросшимися кустами.

В центре лагеря рос баобаб, который давал тень и защищал от дождя. Джеймсу приказали самому построить себе шалаш. Он воткнул в песок мангровые корни и натянул москитную сетку. Сделал крышу из пальмовых листьев и выкопал яму в песке. Его привязали к дереву, но длины веревки хватало, чтобы он мог свободно передвигаться и видеть, кто приходит в лагерь и уходит из него.

Первые несколько дней они латали хижины, прорубали проходы в кустарнике, собирали дрова и копали отхожие ямы. Было тяжело. Главную хижину они обложили мешками из-под гуманитарной помощи, наполненными мокрым песком. На каждом мешке красовались звезды и полосы и темнели слова «Дар народа Соединенных Штатов».

Один боевик упал в капкан, выкопанный бони, сломал бедро, и его отослали обратно в Камбони. Везде роились мухи и ползали скорпионы. Люди спали под открытым небом, на пластиковых листах, прикрывшись москитными сетками. Еды не хватало. Маисовой муки, рыбы и крабов было полно, а вот спагетти выдавали по норме.

Они прикололи к стене портрет Усамы бен Ладена. Их грела мысль, что он до сих пор в бегах. Постепенно бен Ладен становился мифическим героем. Они играли на ноутбуке в разные игры – в одной из них нужно было сражаться с христианами на Святой земле в шестом веке. Тренировались бросать реактивные гранаты. Дрались на ножах. Мобильные телефоны здесь не брали сигнал, для связи с миром служила моторка.

* * *
* * *

Previous